Он нагнулся, подхватил дочь под мышки и приподнял. Голова Марты качнулась, губы разомкнулись, выпустив тихий, невнятный звук, и мельник втянул носом воздух, принюхиваясь. По тому, как дрогнули его скулы и побелели ноздри, я понял: он не учуял спиртного. Девчонка пахла травяным настоем, а её сон был слишком глубоким и ровным для обычного обморока.

Мельник подхватил дочь на руки, легко, как соломенный сноп, и развернулся к двери. Мгновение помедлил на пороге, обводя взглядом двор, палисадник, тёмную улицу за забором. Его маленькие глаза с подозрительностью шарили по теням.

Покров Сумерек работал как нужно. Моя фигура за поленницей оставалась пятном в темноте, неотличимым от стены и тени от навеса. Да и свой плащ я забрал, так что никаких следов не оставалось.

Мельник шагнул внутрь и закрыл дверь. Засов лязгнул.

Я выждал ещё минуту, прислушиваясь. За стеной загудели приглушённые голоса, мужской бас и женский, встревоженный. Потом скрип лестницы, хлопнула дверь на втором этаже, и дом погрузился в тишину.

Марта дома. В безопасности.

Я выпрямился и зашагал обратно, к ложбине.

* * *

Дейл и Коул все еще были без сознания. Дейл на спине, руки раскинуты, челюсть набухла багровым пятном от каменного кулака. Коул свернулся на боку, колени подтянуты к животу, лицо серо-зелёное. Оба дышали, ровно и глубоко, погруженные в бессознательность, из которой выплывут через несколько часов с головной болью и синяками по всему телу.

Я постоял над ними, оценивая вес. Дейл был тяжелее, мускулистый, жилистый, с плотной массой, которую дают годы тренировок с оружием. Коул легче, но длиннее, и его конечности болтались при каждом рывке, превращая транспортировку в борьбу с тряпичной куклой ростом с меня.

Я перехватил Дейла за ворот куртки, протащил его по траве к тропе, потом вернулся за Коулом. Оба оставляли на жухлой траве тёмные борозды от каблуков, и к тому моменту, когда я вытащил обоих на утоптанную дорожку, ведущую к деревне, руки горели от нагрузки, а рёбра ныли с удвоенной силой.

Вдоль тропы, в полусотне шагов от первых домов, стоял указательный столб. Бревно в полтора обхвата, вкопанное на развилке, с грубо вырезанными стрелками, указывающими направления: «Верескова Падь» налево, «Тракт» направо, «Мельница» прямо. Столб был старым, потемневшим от дождей и солнца, с глубокими трещинами в древесине, заполненными мхом. Каждый, кто входил в деревню или выходил из неё, проходил мимо.

Я привалил Дейла к столбу, усадив спиной к бревну. Голова парня свесилась на грудь, руки безвольно упали вдоль тела. Коула посадил рядом, плечом к плечу, привязав обоих верёвкой за запястья к железной скобе, вбитой в столб для крепления фонаря. Скоба была ржавой, но крепкой, и верёвка легла на неё ровными витками, привычным движением.

Два тела у столба, привязанные, бессознательные, с разбитыми лицами и порванной одеждой. Сами по себе, зрелище, которое заставит любого прохожего остановиться. Но этого мало.

Я достал нож.

Клинок блеснул в лунном свете, и остриё коснулось… дерева над головой Дейла. Кора поддалась легко, нож вошёл в древесину на глубину ногтя, и я провёл им горизонтальную линию, сантиметров пятнадцать, ровную и чёткую. А потом вторую. Две насечки, простые и внятные, прямо над макушкой авантюриста. Человек, умеющий читать лесные знаки, поймёт: здесь прошло лезвие, и прошло оно намеренно, оставив метку вместо того, чтобы оставить рану.

Над головой Коула я повторил то же самое. Две параллельные борозды в коре, аккуратные и ровные, на расстоянии ладони от макушки.

Отступил на три шага и оглядел результат.

Двое связанных парней, приваленных к столбу на развилке у входа в деревню. Над каждым, насечки от ножа. Послание для тех, кто умеет видеть, и намёк для тех, кто предпочитает понимать. Мог убить, выбрал оставить. Мог закончить, решил предупредить.

Я убрал нож, закинул плащ на плечи и ушёл.

* * *

Марта проснулась от солнечного луча, упавшего на лицо сквозь щель в ставнях.

Мать сидела рядом на кровати, прижимая к её лбу мокрую тряпицу. Запах ромашки и мяты висел в комнате, густой и привычный, запах лекарства, которым мать лечила её в детстве от простуд и горячек. Простыня была влажной от пота, ночная рубашка прилипла к телу, и каждое движение давалось тяжело, словно кости налились свинцом.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, каждый отражал свой фрагмент вечера, и ни один не складывался в цельную картину без боли.

Жар. Сладковатый порошок на языке, горький и вязкий, от которого горло сжалось в спазме. Пальцы Дейла на подбородке, крепкие, безразличные, как тиски. Мир, поплывший перед глазами, размазавшийся в горячее месиво из пятен и звуков. Холодная и мокрая трава под спиной. Рывок ткани. Боль в лице, от которой хрустнуло в скуле, и солёный привкус крови на губах.

Потом, другой голос. Ровный, спокойный, прорезавший жар и хаос с чёткостью ножа, вскрывающего нарыв.

«Марта. Ты отравлена».

Его лицо, склонённое над ней, тёмные волосы, упавшие на лоб, царапины на скулах от шиповника и каменной крошки. Руки, убравшие её пальцы от своей шеи мягко, без грубости, без отвращения. Запах трав, земли и кожаного плаща. Горечь зелья, которое он влил ей в рот, приподняв голову с такой осторожностью, с какой берут в ладони птенца, выпавшего из гнезда.

Он пришёл. Откуда-то из леса, из темноты, из своей непонятной жизни среди деревьев и зверей, появился в ложбине именно тогда, когда Дейл рвал на ней платье, и без колебаний сделал бы то, что хотел.

Она помнила свои слова. Помнила всё, что шептала, цепляясь за его шею, пока зелье жгло вены и срывало тормоза. Обрывки фраз, от которых кровь бросалась в лицо. Слова, которые она произнесла под действием дряни, скормленной Дейлом, и которые Вик выслушал спокойно, без насмешки и без того мужского блеска в глазах, который она привыкла видеть у каждого парня, оказавшегося рядом с пьяной красоткой.

Он просто сказал: «Ты отравлена. Это пройдёт».

Марта перевернулась на бок, зарывшись лицом в подушку, и слёзы пошли сами, пропитывая ткань.

Месяцы игр, улыбок и расчётов, месяцы, в течение которых она крутила парнями, как ключами на связке, подбирая нужный к нужному замку. Гарет таскался за ней, готовый бить любого, кто смотрел в её сторону. Прежний Вик ходил тенью, принося цветы и мелкие подарки. Олаф, Патрик, случайные ухажёры на ярмарках — все они были фигурами на доске, которую она расставляла и переставляла с ловкостью, казавшейся ей мастерством.

А потом