Она замотала головой, тёмные пряди хлестнули по щекам, оставляя мокрые полосы.

— Нет, нет, ты не понимаешь… это я, это правда я… я давно хотела сказать… ты изменился, ты стал таким…

— Марта. Тихо. Послушай меня.

Она замолчала, и в наступившей тишине её дыхание казалось оглушительным, частое, рваное, перемежающееся мелкими всхлипами. Зрачки плавали, фокусируясь и расплываясь, и тело дрожало мелкой дрожью, от которой зубы непроизвольно постукивали.

Я отпустил её запястья и откинулся назад, садясь на пятки. Прикрыл глаза на секунду, перебирая варианты.

Дай-ка подумать…

В идеале нужен состав, который свяжет активные компоненты «Луговой искры» и выведет их через почки за пару часов. Пижма для связывания алкалоидов, имбирь как стимулятор метаболизма, листья бузины для детоксикации, вино как растворитель. Классическое противоядие из записей Сорта, рецепт номер девятнадцать, который я готовил дважды и оба раза на отлично.

Проблема в том, что пижмы у меня с собой нет. Как и имбиря. Как и вина. Рецепт был бесполезен без ключевых компонентов, а бежать за ними в деревню — означало оставить Марту здесь одну, в таком состоянии, рядом с двумя бессознательными авантюристами.

Другой вариант. Проще, грубее, но реалистичнее.

Усыпить. Мак, вороний глаз, чертополох. «Колыбельное зелье», шестой номер в моём списке, масляная основа. Мак я носил при себе всегда, три порции в пузырьке за пазухой, на случай, если придётся обездвижить раненого зверя или снять болевой шок. Чертополох сушёный, горсть в боковом кармане котомки, собранный на прошлой неделе. Вороний глаз, последняя щепотка в берестяной коробочке, которую я таскал «на всякий случай» с тех пор, как Торн показал мне подземную мастерскую.

Масла нет. Вода из фляги подойдёт для быстрого раствора, если растереть компоненты в пыль и дать настояться пять минут. Эффективность просядет процентов на двадцать по сравнению с масляной основой, но для девушки весом килограмм в пятьдесят, вряд ли больше, этого хватит.

Я вытащил из котомки ступку, фляжку и компоненты. Руки работали быстро, механически, пока голова считала пропорции. Три щепотки мака, растёртого в мельчайший порошок. Щепотка чертополоха, размолотого в пыль. Четверть щепотки вороньего глаза, самая малость, потому что в чистом виде он был ядовит, а доза для невысокой девушки должна быть крохотной.

Порошок ссыпал во флягу, взболтал, отсчитал про себя триста секунд — время, за которое активные вещества перейдут в воду.

Марта лежала рядом, уставившись на меня мутными глазами. Дрожь усилилась, кожа покрылась испариной, и жар, который я ощущал через ладонь, шёл волнами, нарастая и ослабевая, как прилив.

— Пей, — я приподнял ей голову, подсунув ладонь под затылок, и поднёс флягу к губам. — Маленькими глотками.

Она послушалась без сопротивления. Пила медленно, морщась от горького привкуса чертополоха, и каждый глоток давался с усилием, потому что горло перехватывало судорожными спазмами.

— Горько… — она закашлялась, капли раствора потекли по подбородку.

— Знаю, — мягко произнес я. — Допей.

Марта сделала ещё три глотка, потом отвернулась, зажмурившись. Я убрал флягу, уложил её голову обратно на траву и сел рядом, наблюдая.

Мак начал действовать через минуту. Дыхание Марты замедлилось, промежутки между вдохами растянулись, и дрожь в теле стала мягче, из судорожной превратившись в тёплое, вялое покачивание, какое бывает у человека, погружающегося в горячую ванну. Лихорадочный румянец побледнел, кожа утратила болезненный блеск, и напряжение в мышцах лица стало отпускать, разглаживая морщинки вокруг глаз и стиснутых губ.

— Вик… — голос тише, медленнее, слова наплывали друг на друга, как круги на воде. — Ты… хороший… я поняла… поняла только сейчас… Такой хороший… Я такая… дура…

Веки её опустились, поднялись, опустились снова. Зрачки сужались, мутный маслянистый блеск отступал, и сквозь него проступали обычные карие глаза Марты, усталые и растерянные.

— Ты… не такой, как они… ты настоящий… я… мне так жаль…

— Спи, — я проговорил, положив ладонь ей на лоб. Кожа под пальцами остывала.

— … полюбила… — прошелестели губы, и рот приоткрылся в полувыдохе, от которого фраза повисла в воздухе недосказанной.

Голова мягко качнулась набок, ресницы сомкнулись, и Марта замерла, погрузившись в сон, глубокий и ровный, как вода в лесном озере.

Я убрал руку с её лба и выдохнул.

Медленно, через стиснутые зубы, выпуская воздух из лёгких тонкой струйкой, пока давление в груди не ослабло. Пальцы мелко подрагивали, послебоевой тремор наконец добрался до рук. Я сжал кулаки, разжал, повторил трижды, загоняя дрожь обратно.

Ладно.

Я поднялся, стянул с себя плащ и укрыл Марту. Кабанья шкура была тяжёлой и тёплой, она укутала девушку от подбородка до щиколоток, и в сгущающихся сумерках Марта выглядела просто спящей, свернувшейся в бурый кокон посреди жухлой травы.

Потом наклонился, подхватил её под колени и лопатки и поднял. Тело Марты обмякло, голова запрокинулась, и тёмные волосы свесились к земле мокрой прядью. Она весила меньше, чем я ожидал, или тренировки последних месяцев наконец дали о себе знать, потому что нести её было вполне терпимо.

Я закинул Марту на плечо, перехватив поудобнее, и двинулся к деревне.

Какой бы змеей-интриганкой ни была эта девица, она точно не заслуживала того, что с ней пытался сделать Дейл.

Шёл я быстро, но осторожно, придерживая спящую на плече одной рукой и выбирая тропу по памяти, потому что сумерки уже загустели до состояния, когда корни и камни сливались с землёй.

Вересковая Падь встретила меня россыпью огней в окнах и запахом печного дыма. Я обошёл деревню по дуге, вдоль ограды, минуя освещённые участки и открытые дворы. Дом Марты стоял ближе к центру, двухэтажная бревенчатая изба с крыльцом, выходящим на улицу, и палисадником, огороженным низким забором из жердей.

Я подошёл со стороны огорода, перемахнул через забор, стараясь не задеть сухие стебли чеснока, торчавшие из грядки, и обогнул дом к крыльцу. Усадил Марту на верхнюю ступеньку, прислонив спиной к перилам. Голова её свесилась на грудь, волосы закрыли лицо тёмной завесой.

Стукнул в дверь один раз. Коротко, сухо, костяшками пальцев по дубовой доске.

Потом отступил за угол дома и присел за поленницей, сложенной у стены, где тень от навеса ложилась густой полосой.

Внутри загремели шаги. Тяжёлые, шаркающие, с характерным скрипом половиц, который выдавал грузного мужчину в домашних башмаках. Засов лязгнул, дверь открылась, и на крыльцо упал прямоугольник жёлтого света.

Мельник, отец Марты, стоял в дверном проёме, грузный, широкоплечий, в расстёгнутой рубахе, из-под которой виднелась загорелая шея с набрякшими венами. Его заспанное лицо перекосилось, когда он увидел фигуру на крыльце.