из-за белой Матери-звезды и на несколько часов окунал Ковчег в плотные потоки ионизирующего излучения.

— Назад, под купол, — распорядилась Софи, решительно хватая меня за руку.

— А почему они ушли? — спросила я, последовав за ней. — Отшельники эти…

— Были какие-то разногласия сразу после крушения «Первопроходца». Всё довольно туманно. — Софи ускоряла шаг, поглядывая на браслет. — Насколько я поняла, руководящий состав разделился во мнениях, как дальше жить. Отшельники хотели полностью изолировать Ковчег от остального Сектора, но большинство решило создать проект «Опека», чтобы не сжигать мосты. Спорили настолько горячо, что дошло до кровопролития, и потому, чтобы не усугублять, решили разойтись…

Воздух вокруг нас будто запищал, наполнившись невидимыми раскалёнными иглами. Резкая боль вбила себя в глазные яблоки – смотреть на скалы стало невозможно, словно в упор на сварку. И тут же, разрезая этот жужжащий кошмар, взвыла сирена в браслете. На дисплее замигал красный треугольник, крича о превышении дозы в десятки раз.

— Этот мир совсем не такой, каким хочет казаться, — пробормотала я, ускоряя шаг. — У него тоже есть свои секреты, свои застарелые раны, готовые вспыхнуть в любую минуту. Он скрытный, не говоря уже о том, что здесь без защиты в два счёта обуглишься под ультрафиолетом или заледенеешь. Или сначала превратишься в ледышку, а потом обуглишься… Не думала, что когда-нибудь скажу это – но я хочу домой.

— Теперь у тебя есть повод вернуться. Кто-то же должен спасти мир от вторжения.

В глазах Софи под стеклом маски мелькнула задорная искра – напускная, но отчаянная попытка подбодрить.

— Спасать миры – не по моей части, — горько усмехнулась я. — Я мастер по части мести и разрушения. Всё, к чему я прикасаюсь, летит в тартарары. Марк, «Виатор», Рамон… Я не спаситель, Софи. Я – бледный всадник. Или сама беда…

Небольшая дверь в основании купола открылась, впуская нас внутрь.

Выглядывая из-за белого шара, следующие несколько часов фиолетовый Отец будет прицельно бить излучением по Ковчегу из-за плеча Матери. Находиться в такое время на открытой местности, пусть даже вне прямой видимости звезды, становилось небезопасно, поэтому нужно было поспешить и вернуться обратно в городок. Снова в клетку. Под искусственное небо куполов, в золотую, стерильную, прозрачную клеть, затянутую саваном недружелюбного лилового неба…

* * *

… Софи вошла в спальню следом за мной, мембрана двери схлопнулась за её спиной с тихим звуком, и воздух тут же потяжелел, насыщаясь тем самым божественным и страшным ароматом её духов с примесью ягод, что выбивал почву из-под ног. Мы стояли в полутьме, в метре друг от друга, замерев, не зная, что делать, и в наступившей тишине звук закрывающейся двери всё ещё висел в воздухе.

Точка невозврата была пройдена нами в тишине, по-отдельности, пока мы шли по стеклянной галерее. Теперь я жаждала её прикосновений; ран, которые она могла мне нанести. Я слишком долго была одна. Меня слишком давно не касались…

А Софи смотрела на меня – без тоски, без нежности, но с холодным вызовом. «Ну что», — говорил её взгляд. — «Докажи, что ты живая. Докажи мне… и себе».

— Твои духи… — само вырвалось из моих уст, и голос был чужим, неестественным. — Они как нервно-паралитический газ. Я не могу дышать…

Накативший вдруг приступ слабости заставил меня прислониться лбом к холодной полимерной стене. Сейчас… Несколько вдохов – и я приду в себя. Вдох… Выдох… Вдох…

Софи молча подошла сзади, и её пальцы – не холодные, но обжигающие, – впились в мои виски. Затем медленно поползли вниз, по волосам, к воротнику куртки, под него. Потянув в стороны, она с треском разорвала молнию, и руки её легли мне на груди. Это была не ласка – прикосновение походило на ритуал разоружения. На демонтаж моей последней линии обороны.

— Я так долго не была с тобой, — прошептала Софи, погружаясь лицом в мои волосы, и её губы коснулись уха. — Два месяца я ждала. Два месяца была «младшим сержантом Толедо», а сейчас я хочу быть собой. Той, кем с тобой стала.

В словах её не было тоски – был один лишь только голод. Голод зверя, вернувшегося в родную клетку.

— Если за нами следят… — в последний раз попыталась я сбежать от неминуемого.

— Да наплевать! — она резко развернула меня к себе, и в глазах её я увидела не отчаяние, что было там раньше – в них был блеск стали, тронутой ржавчиной. — Я отстреляла весь свой запас человечности там, на Гиппархе… Помоги мне. — Она произнесла это не как просьбу, а как пароль – кодовую фразу к нашему общему аду. — Ты помнишь, как это было? Я хочу тебя… так же. Заполни пустоту. Заставь меня забыть и забудь сама! Я хочу чувствовать запах твоей кожи, а не горелой плоти… Хочу, чтобы губы болели от твоих укусов. Не от холода… Помоги мне стать ничем – как тогда…

Её горячие руки жадно ласкали меня под одеждой, а я не могла сопротивляться – напротив, я ответила вызовом. Притянула её к себе – грубо, с силой – и мои губы нашли её шею. Не для ласки, а для того, чтобы оставить след. Я впилась зубами в ключицу – до той острой, ясной боли, что вышибает мысли и оставляет животный сигнал: «ЖИВА».

Софи вздрогнула. Она не отстранилась – напротив, она вжалась в меня, и из неё вырвался глухой, подавленный стон облегчения. Не «больно» – но «наконец-то». Её пальцы вцепились мне в волосы, прижимая сильнее, будто она боялась, что я отстранюсь.

— Да, — прошипела она прямо мне в ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Вот так. Не жалей…

И я не жалела.

Наши губы встретились снова – для поцелуя, для взаимного удушения. Мы вдыхали друг друга, а я уже и не думала сопротивляться. Я сдалась, позволила волне накрыть себя с головой, позволила телу вновь взять верх над израненным разумом.

Мы рухнули на кровать, не раздеваясь, и это было сродни падению в раскалённый песок. Наши объятия были неестественны, словно сцепление двух сломанных механизмов – как попытка впитать друг друга через ткань, через кожу, через боль и ярость. Пальцы мои впивались в плечи Софи, оставляя красные ссадины и полосы на смуглой коже, и каждый её ответный укус был тихим, отчаянным «спасибо». За то, что я не