Людоед кусает губы, мнётся. Видно, как сильно он не хочет расставаться со своими людьми, даже когда понимает, что это необходимо.

Чтобы убедить его отпустить половину войска, нам приходится снова и снова повторять ему одно и то же. В конце концов он соглашается. Разум восторжествовал над подозрительностью. Да и то он согласился, только когда степники почти подошли к городу. Ему не захотелось оказаться запертым в крепости с восемью тысячами голодных ртов. Закрома-то припасены на случай осады, но чем меньше человек находится внутри, тем дольше можно продержаться.

На следующее утро мы производим быструю организацию войск. Большинство лучников остаётся во Владимире на случай большой осады. Четыре тысячи человек уходят с нами на запад. Когда мы удаляемся от Владимира, армия кочевников появляется на горизонте. Огромная, несметная, подобно реке текущая с горизонта. Один её вид вызывает внутри столько же страха, сколько сила людоеда.

Тем не менее мы уходим, скрепя сердце.

Совсем скоро они заявятся и в Стародум.

Глава 8

Стоим в Вещем перед нашей мельницей.

Много лет она служила мне домом и местом успокоения, когда случались плохие вещи. Здесь мы со Светозарой ревели, когда Душана умерла. Здесь я занимался своим ремеслом, к которому у меня есть и талант, и устремление.

— Хочешь, я это сделаю? — спрашивает Светозара.

— Нет, — говорю. — Это мой дом, так что сжечь его должен я.

Создаю в руке сгусток пламени и превращаю его в целую струю. Направляю огонь прямо на свой дом, на то место, которое я так сильно люблю.

Мельница почти целиком состоит из дерева, так что пламя занимается быстро. Всего несколько мгновений, и всё охвачено оранжевыми языками, поднимающимися всё выше. Это горит не просто человеческая постройка, а часть моей души. Я будто сжигаю самого себя — настолько тяжело на душе. Можно сказать, что мельница была моим другом, даже больше — частью семьи. Она не чувствует боли — она ведь не живая, но боль чувствуют все, кто успел к ней привязаться. Теперь она пылает, а у меня по щекам текут слёзы.

Несколько нерешительных духов сожаления, в виде голубых кругов переливаются в воздухе.

Позади другие жители Вещего жгут свои дома. Всё село пылает, даже церквушку разбирают по камням под руководством Игнатия и Никодима. На месте Вещего должно остаться только пепелище.

Всё для того, чтобы татары не смогли здесь жить, когда мы спрячемся в крепости. Если они хотят устроить долгую осаду, то спать им придётся в том месте, которое они сами и построят. В этом случае им придётся тесниться в больших бараках с кучей человек в одном помещении, а не в уюте в наших домах.

Сжигать дома — не распространённая практика. Вряд ли кто-то на Руси так делает, кроме нас.

Мы это делаем, поскольку Стародум — большая крепость, которая может постоянно содержать в себе множество людей, так что нужды в обычных домах больше нет.

— Даже не думал, что она так легко загорится, — говорю. — Столько воспоминаний…

— Она осталась у тебя в голове. Это главное.

— Может, так и есть.

Горящие дома повсюду. Самый большой костёр, который я видел в своей жизни.

Мы успеваем сжечь село как раз вовремя. Вернувшись в Стародум, жители Вещего едва успевают зайти в крепость, как далеко на горизонте появляются первые отблески далёкого войска.

* * *

Десятки тысяч воинов у подножия наших стен.

Страшный сон наяву.

Их появление меняет всё: жизнь, смерть, времяпровождение. Раньше люди на Руси жили в деревнях, растили хлеб, пасли скот. Даже во время междоусобиц никто их не трогал: крестьяне на то и крестьяне, чтобы пахать поля и платить подать. Иноверцам же не нужны те гроши, которые мы можем им заплатить.

Им нужно всё.

Они здесь чужие, поэтому не собираются оставаться здесь надолго, в отличие от прежде воевавших князей.

Всадники, лучники, копейщики. Перед Стародумом стоит такая большая армия, что если они все возьмутся за руки, то смогут выстроится в цепочку вокруг нашей крепости очень много раз. Станут в такое плотное кольцо, что мышь не проскользнёт. И это при том, что Стародум очень широк.

Собравшись же в одном месте, они занимают целый луг. Не уверен, что наша часть мира вообще видала такое большое количество людей, собравшихся в одном месте. Это похоже на дьявольскую армию, будто поднявшуюся из самой преисподней, чтобы низвергнуть нас в грязь.

Захватить они нас не смогут: уж слишком высокие и толстые у Стародума стены. Единственное, на что они способны — осадить и морить голодом. Даже спрятавшись за такой надёжной защитой всё внутри трепещет от количества злобных лиц. Люди в Новгороде, должно быть, с ума сойдут от количества собравшихся воинов.

От всей этой неисчислимой оравы отделяется одинокий всадник, двигающийся в нашу сторону.

— Смотрите, переговорщик, — Никодим указывает вниз. — Какой вальяжный, чтоб тебя.

— Может себе позволить, — замечает Светозара. — С такой поддержкой за спиной… каждый почувствует себя смелым.

— Будем спускаться?

— Давай, — говорю. — Послушаем, что он может предложить.

Сейчас в нашем замке мало людей: в основном крестьяне из ближайших деревень и чуть-чуть защитников. Почти все воины, которых мы собрали в княжестве, сейчас отошли поближе к Новгороду и ждут, когда татары растянут свои силы. Волибор, Молчун, Третьяк, Егерь с Ярославом: все обустраивают лагеря в лесах, где они будут жить в ближайшие месяцы. Затяжная война — она такая. Приходится довольствоваться удобствами, которые предоставляет природа.

— А представьте, мы сейчас спускаемся, — произносит Никодим. — А они говорят, что пришли не с войной, а поторговать. Что это самая большая группа торговцев в мире.

— Странные торговцы, с таким большим количеством луков и копий.

— Так они охрану наняли.

Втроём мы спускаемся вниз и ждём, пока откатится массивный камень центральных врат крепости. Неподалёку нас уже ждёт-дожидается переговорщик. Никодим правильно определил его вальяжное поведение: подбородок задрал, смотрит со своего коня сверху-вниз и явно очень недоволен тем, что мы долго спускались. Во всех его движениях сквозит надменность, будто перед ним какие-то глупые варвары. Дикари.

У посланца оказалась аккуратно причёсанная, короткая борода. Узкие глаза, будто он всегда щурится, широкие скулы. А ещё, почему-то, очень красное лицо.

— Приветствую, добрые люди, — произносит он с таким ужасным акцентом, что слова разобрать получается с большим трудом. —