прилягте на кровать и спокойно обо всём подумайте. И если решите, что должны позвонить этой Рози, — я не смогу вас остановить. Прошу лишь об одном: ещё раз хорошо взвесьте, чем этот звонок может обернуться для вас — если я прав.

Сибилла кивнула. Есть не хотелось, но она была ему благодарна за то, что он оставляет её одну. Она проводила его взглядом — он развернулся и вышел из комнаты.

Сердце колотилось. Она уставилась на дверь и смотрела на неё до тех пор, пока не решила, что он уже в лифте. Тогда в несколько быстрых шагов оказалась у двери, повернула ручку и потянула на себя.

Дверь открылась без сопротивления.

Она подошла к кровати, села и задумалась, не снять ли обувь. На ногах всё ещё были бирюзовые мокасины, которые Рози дала ей накануне. Она огляделась в поисках телефона. Он стоял на тумбочке у соседней кровати, так что пришлось снова вставать.

Записка с номером Рози пропала. Женщина из справочной службы спросила, хочет ли она сразу соединиться с абонентом, после того как Сибилла назвала имя и населённый пункт. Название улицы она не помнила, но, к счастью, в Бургвайтинге нашлась только одна Розмари Венглер.

Когда номер был набран и в трубке зазвучали монотонные гудки, Сибилла дала прозвенеть лишь дважды — и быстро повесила трубку.

Что я делаю? Что я вообще скажу Рози?

«Послушай, дорогая Рози, а не может ли быть так, что ты заодно с теми преступниками, которые ставили опыты на моей голове? Которые виноваты в том, что я медленно, но верно схожу с ума, потому что этот мальчик…»

Она не смогла додумать фразу до конца.

 

Вернулась к кровати и легла на спину.

Прямо над ней потолок пересекали две тонкие зигзагообразные трещины, вдоль которых белая краска местами облупилась. Но трещины исчезли почти мгновенно — побледнели и растворились, вытесненные картиной родильного зала, в котором она лежала.

Ей кладут на живот окровавленного младенца, ещё связанного с ней пуповиной. Сибилла вдыхает этот неповторимый запах — запах маленького человека, только что увидевшего свет.

Она видит свою палату в гинекологическом отделении, видит доктора Блезиуса — высокого, худощавого мужчину, который стоит у её кровати и говорит, что у Лукаса немного понижен сахар в крови. Ничего тревожного, но он хочет перестраховаться и понаблюдать за малышом два дня — в отделении для новорождённых при поликлинике, потому что в её палате нет нужного оборудования.

Два долгих дня он лежит, опутанный проводами, в стеклянной кроватке, получая питание через трубочку в крохотном носу.

Она чувствует себя такой одинокой, такой…

Почему? Почему — покинутой? Где был Ханнес?

Она напряжённо вспоминала, пыталась вызвать в памяти хоть одну сцену, где он навещает её, утешает.

Он вообще присутствовал при родах?

Резко села на кровати.

Врач. Акушерка. Две медсестры…

Нет, его совершенно точно не было. Но почему?

Когда мы обсуждали, что он не хочет присутствовать при рождении сына? Когда я вообще сказала Ханнесу, что беременна? И как он на это отреагировал?

Белый шум.

 

Сибилла почувствовала, как на лбу выступила неприятная, покалывающая плёнка пота. А где-то в самой глубине поднималось предчувствие страха — страха такого масштаба, что он выходил за пределы воображения.

Внезапно она ощутила себя беззащитной. Ей стало холодно.

Торопливыми движениями она сбросила мокасины, вытащила из-под себя одеяло, легла на бок, подтянула колени почти к груди и укрылась до самых ушей, следя, чтобы между шеей и краем одеяла не осталось ни малейшей щели. Изнутри руки собрали ткань под подбородком в плотный комок.

Ещё ребёнком она вот так сворачивалась в постели, когда боялась темноты. Кровать становилась гнездом. Одеяло — коконом, непроницаемым для всего дурного.

Чтобы сделать защиту совершенной, она рывком подбросила ноги вверх — нижний край одеяла подвернулся под ступни, и она опустила их на подогнутую ткань, прижав её своим весом. Теперь и снизу всё было наглухо запечатано.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, которое после суетливых движений постепенно выравнивалось.

Ей вспомнился вчерашний вопрос Рози — перед тем как они поехали к Эльзе в дом престарелых: «Когда ты в последний раз была у свекрови вместе с сыном?»

Она так и не смогла вспомнить ни одной сцены с Лукасом и Эльзе.

Белый шум.

А Эльке? Ведь наверняка было множество случаев, когда я брала Лукаса с собой к лучшей подруге?

Сибилла обшарила память. Не нашла ни одного.

Есть ли вообще — помимо моих воспоминаний о Лукасе — хоть одно доказательство его существования? Хоть одна ситуация в памяти, один особый день, когда Лукас был с кем-нибудь — с родственниками, со знакомыми…

И снова — белый шум.

 

Без предупреждения её затрясло рыданиями. То, что рассказал ей Кристиан Рёсслер, то, что пугало её больше всего, что она когда-либо испытывала в жизни, — похоже, оказалось правдой.

Ей имплантировали искусственные воспоминания о сыне, которого у неё никогда не было.

Никогда.

Она, Сибилла Аурих, всё это время лишь воображала своего ребёнка.

 

ГЛАВА 23.

 

Грохот заставил её вздрогнуть. Она не знала, сколько пролежала вот так — на кровати, плотно закутавшись в одеяло.

Шум, похоже, донёсся из коридора.

Следом раздался детский смех и укоризненный голос женщины, и Сибилла снова уронила голову на подушку.

Что теперь? Искать вместе с Кристианом Рёсслером тех, кто сделал это со мной? А если мы их действительно найдём — что тогда?

И какой во всём этом смысл, если я вынуждена признать: то, что я считала средоточием своей жизни, оказалось всего лишь иллюзией?

Она заворочалась под одеялом.

Но я должна что-то делать. Я не смирюсь с тем, что не знаю, какие воспоминания настоящие, а какие — порождение чудовищной фантазии. Только кто мне поверит? Доказательства — мне нужны доказательства того, что Лукас существует только в моей голове. Определённость. Иначе до конца жизни мне не будет покоя. Определённость.

Сибилла откинула одеяло и села. Решение созрело окончательно. Она должна позвонить тому комиссару, который дважды позволил ей ускользнуть. Если у неё вообще есть шанс — то только через него.

Она встала, подошла к телефону и набрала номер справочной. На этот раз ответил мужчина — молодой приятный голос. И лишь в эту секунду она осознала, что понятия не имеет, с кем именно хочет соединиться.

— Э-э, добрый день… — Она снова забыла фамилию комиссара и даже не помнила, где находится его отдел.