— Подождите. — Рёсслер поднял руку. — Прошу вас, по порядку.

Сибилла не могла усидеть на месте ни секунды. Она вскочила, несколько раз прошлась по комнате взад и вперёд, а затем села на прежнее место.

— Откуда вы всё это знаете?

— Изабелле удалось бежать, потому что ей помогли. Медсестра, которая поначалу участвовала в этом — ей пообещали большие деньги. Но когда она увидела, что эти люди делают с Изабеллой, она помогла ей бежать. Через день она появилась у меня дома и рассказала всё, что знала сама.

Пульс Сибиллы участился.

— Где эта женщина? Мне нужно с ней увидеться.

— Не знаю. — Рёсслер медленно покачал головой. — Больше я её не видел.

Ну разумеется. Вера в то, что кто-нибудь сможет ей по-настоящему помочь, таяла с каждой минутой.

Манипуляции с мозгом…

— По словам этой медсестры, — продолжил Рёсслер, — они использовали новое химическое вещество. Его вводили Изабелле внутривенно, и оно приводило мозг в состояние, в котором тот поглощает всё без фильтра — всё, что ему подают. После этого ей буквально имплантировали целую жизнь ребёнка. Кажется, метод называется «аудиовизуальное что-то там». Изабеллу привязали к каталке…

Он осёкся. По его телу прошла дрожь.

На короткий миг Сибилла забыла о собственной беде. Наклонилась вперёд и положила руку ему на плечо.

— Всё хорошо, спасибо. — Он глубоко вздохнул и продолжил, не глядя на неё. — Итак, они привязали Изабеллу к каталке и на протяжении нескольких недель, день и ночь, непрерывно показывали ей одни и те же изображения. Тысячи изображений — они вбивали в её мозг жизнь ребёнка, день за днём, от рождения до пяти лет. Одновременно проигрывали подходящий детский голос. Всё это время Изабелла якобы не спала — потому что в этом состоянии мозг не нуждается во сне.

Сибилла вспомнила подвал больницы и возразила:

— Со мной они не могли действовать так же. Я без труда встала на ноги, когда пришла в себя. После двух месяцев неподвижности это было бы невозможно.

Рёсслер кивнул.

— Изабелле разрешали вставать каждые несколько часов — сходить в туалет, немного походить. Химия при этом всё время текла по венам. Она не могла сопротивляться и выполняла всё, что от неё требовали. Та медсестра говорила, что состояние это грубо можно сравнить с лунатизмом.

— Но почему медсестра ждала до самого конца, если она… Почему не помогла ей раньше?

— Помогла — по её словам. Она отвечала за ночное наблюдение и через три недели вечером вытащила иглу из вены Изабеллы, отключила аппараты, которые без конца обрушивали на неё потоки информации. Спустя несколько часов Изабелла пришла в себя настолько, что смогла идти самостоятельно. Медсестра помогла ей выбраться из подвала — того самого, который вы, похоже, тоже успели узнать. Начальству она наплела какую-то историю о побеге. Когда она пришла ко мне домой, была очень нервной. Обещала выйти на связь на следующий день. Но так и не вышла. Боюсь, у неё начались неприятности.

— А ваша сестра? В тот момент она уже верила, что у неё есть сын?

— Да. И переубедить её было так же невозможно, как вас. Даже после того, как медсестра всё рассказала, Изабелла отказывалась хотя бы задуматься об этом. И аргументировала в точности как вы: невозможно во всех подробностях помнить собственного ребёнка, которого на самом деле никогда не существовало.

Внезапно он протянул руки и взял её ладони в свои. Она не отстранилась.

— Но я совершенно точно знаю, что у меня нет и не было племянника, Сибилла. Понимаете? Наверное, смириться с этим чудовищно тяжело, но именно поэтому я знаю: у вас нет сына.

Она видела — он ждал новой вспышки с её стороны.

— А как объяснить, что мой собственный муж якобы меня не знает? И лучшая подруга тоже?

Фраза ещё не прозвучала до конца, а по его лицу она уже поняла: ответа у него нет. И странным образом ощутила нечто похожее на торжество. И нажала сильнее:

— Вживить кому-то несуществующего ребёнка — это уже звучит безумно. Но вся моя жизнь с Йоханнесом, с Эльке, со свекровью, со всеми этими людьми… Как такое вообще возможно?

— Честно говоря, не знаю, — признался Рёсслер.

Ей было хорошо видно, какой дискомфорт он при этом испытывает.

— С Изабеллой они, очевидно, не зашли так далеко, потому что вмешалась медсестра. Но если теперь она снова у них в руках…

— Мне нужно обдумать то, что вы рассказали, — сказала Сибилла.

И, повинуясь внезапному порыву, добавила:

— И я хочу позвонить Рози.

Он нахмурился.

— Вы расскажете ей о нашем разговоре?

— А есть причины этого не делать?

Рёсслер поднялся. Подошёл к окну и опёрся на деревянный подоконник.

— Да, есть причины, и веские, — сказал он.

Сибилла с трудом разбирала его слова — он стоял к ней спиной.

— Если вы расскажете ей о нашем разговоре, а она связана с этими преступниками — в чём я убеждён, — то они будут точно знать, как много мне известно, и смогут подготовиться. И вы уничтожите свои собственные шансы выяснить, что с вами сделали, а главное — кто это сделал.

Сибилла тоже встала, подошла к нему и остановилась рядом у окна. Сквозь грубую ткань гардины виднелась улица: комната выходила на фасадную сторону.

— Вы мне верите? — спросил он, по-прежнему глядя в окно.

Сибилла проигнорировала вопрос.

— Кто бы за этим ни стоял — какой ему от этого прок?

Рёсслер со вздохом повернулся к ней.

— Я думаю, суть этих экспериментов — в манипулировании людьми через имплантацию ложных воспоминаний. Если применить это в политике… Вы ведь сами сейчас на собственном опыте чувствуете, как хорошо это работает. Люди действуют на основании пережитого опыта. Теперь представьте: что если можно было бы загружать в сознание политиков или высокопоставленных военных произвольные воспоминания, которые те принимали бы за свои собственные?

Сибилла задумалась, но в эту минуту была не в состоянии уследить за его мыслью. Снова и снова на первый план пробивался образ семилетнего мальчика — такой отчётливый, с таким безоглядно счастливым смехом.

Рёсслер некоторое время молча смотрел на неё, потом поднял руку и взглянул на часы.

— Время обеда. Предлагаю вот что: я схожу за едой, а вы пока просто