— вдруг вообразила, будто у неё есть ребёнок, которого не существует. А вчера я рассказала тем же полицейским, что была похищена, что мне удалось бежать, и упомянула своего сына, которого…

Ей пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы протолкнуть ком, сдавивший горло.

— Которого якобы тоже не существует, — продолжила она. — Ведь совершенно очевидно, что между этими случаями есть нечто общее, разве нет? А они — ни словом об этом не обмолвились? И этот Гроэ ещё делает вид, будто никогда в жизни не слышал ничего столь безумного, как моя история. Разве это нормально?

— Виттшорека четыре дня назад там не было, — сказал Рёсслер, глядя стеклянным взглядом куда-то мимо неё. — Только старший комиссар Гроэ.

— Но Гроэ наверняка ему рассказал — они же работают вместе.

Рёсслер покачал головой из стороны в сторону.

— Может быть, именно поэтому Виттшорек скорее готов тебе поверить. Он видит взаимосвязи, которые Гроэ, очевидно, разглядеть не способен.

— Или не желает разглядеть, — добавила Сибилла.

Она вновь ощутила ту пустоту, которая столько раз за последние двадцать четыре часа разверзалась внутри неё. Словно её высадили на чужой планете, обитатели которой были начисто лишены каких-либо человеческих свойств.

Куда бы она ни обратилась, что бы ни предпринимала — не находилось ничего в этом мире, способного породить в ней чувство защищённости, чувство, что она — дома.

Она посмотрела Рёсслеру в глаза — и хотя доверие к нему уже начало в ней прорастать, подлинной точки опоры не обнаружила и там.

— Как бы то ни было, я не знаю, что делать дальше.

Рёсслер откинулся назад и провёл растопыренными пальцами по волосам.

— Предлагаю вот что: просто расскажи мне о себе. Всё самое важное — семья, друзья, работа. Всё, что могло бы дать нам хоть какую-нибудь зацепку, почему эти люди выбрали именно тебя.

Сибилла заколебалась.

Почему он говорит только обо мне?

— Но ведь речь идёт и о твоей сестре тоже, разве нет?

— Да, именно. Должно быть что-то общее. Что-то, что вас связывает.

— Хм. Да.

Рёсслер поднялся и подошёл к сумке, стоявшей на кровати рядом с Сибиллой. Расстегнул молнию, порылся внутри и наконец извлёк нечто, что она поначалу не смогла разобрать.

Лишь когда он положил предмет рядом с ней на покрывало и нажал кнопку, она узнала диктофон.

— Это ещё зачем? — спросила она с раздражением.

— Хочу избежать того, что пропущу что-нибудь мимо ушей. Важные вещи, как правило, замечаешь только тогда, когда прослушиваешь их по нескольку раз.

Мысль о том, что каждое её слово будет сохранено в этом устройстве, была ей неприятна. С другой стороны, она понимала: вреда от этого быть не может. В конце концов, она не выдаёт государственных тайн.

— Думаю, то, что ты расскажешь, — это слишком… — начал было Рёсслер очередное объяснение, но Сибилла отмахнулась. — Ладно, ладно. Это и в моих интересах.

— Хорошо. Итак — когда и где ты родилась?

Она задумалась, какое отношение её дата рождения может иметь к похищению, но всё же ответила:

— Одиннадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят третьего года, в Регенсбурге. Мою мать звали Маргарете Зельцер, в девичестве Циммерман. Отца — Йозеф Зельцер. Братьев и сестёр у меня нет.

Она осеклась — потому что вдруг ощутила странность этих слов: братьев и сестёр нет. Быть может, впервые в жизни она испытала печаль при мысли о том, что у неё не было старшего брата, который бы её защищал, и сестры, которой она могла бы поверять свои тревоги.

Но это было больше, чем печаль. Гораздо больше. Это была… скорбь. Словно те братья и сёстры, которых у неё никогда не было, только что умерли.

Сибилла почувствовала, как глаза наполняются слезами. Кулак страха снова безжалостно вонзился в неё — страх потерять рассудок, — и в одно мгновение у неё не осталось больше сил держать себя в руках.

Она закрыла лицо ладонями и не смогла больше сдерживать чувства, прорывавшиеся из неё наружу. Со всей силой, на какую была способна, она кричала в собственные ладони. Кричала и кричала — и не могла остановиться.

Она прижала плечи к телу, выдавливая последние капли воздуха из лёгких в этот крик, который уже и не был криком, а лишь хриплым клокотанием, — и продолжала: жадно втягивала воздух и снова выкрикивала его в подставленные ладони.

Лишь когда чья-то рука легла ей на плечи и мягко потянула в сторону, когда ладонь прижала её голову к груди и стала снова и снова нежно гладить по волосам, пока голос спокойно говорил ей слова, которых она не понимала, — лишь тогда она смогла перестать кричать.

Голос Рёсслера тоже смолк, и внезапная, абсолютная тишина опустилась на Сибиллу, словно толстое мягкое одеяло.

Она держала глаза закрытыми. Чувствовала руку, неустанно поглаживающую её затылок, и осознала, как отчаянно ей не хватало телесной близости другого человека. Она теснее прижалась к нему и отдалась этому ощущению.

Сколько она так пролежала, прежде чем Рёсслер мягким усилием чуть отстранил её, чтобы заглянуть ей в лицо? Секунды это были или минуты?

В его глазах она увидела любопытство — испытующий взгляд, искавший в ней ответы. Впервые она осознанно заметила, что глаза у него серо-голубые. Она отклонила голову ещё немного назад и рассмотрела это узкое лицо — не красивое, но с резко выступающими скулами, скорее выразительное.

Так одинока… Брошена всеми, предана всеми, кто когда-то что-то для меня значил.

И вот этот мужчина, который хотел ей помочь, сидел рядом с ней на кровати и держал её в объятиях. В следующее мгновение их лица потянулись друг к другу, губы встретились в поцелуе — сначала нежно, ощупью, потом всё более пытливо, и наконец — настойчиво и требовательно. Это ощущалось хорошо и правильно. Несколько секунд.

А потом — нет.

Она отстранилась, увидела его удивлённый взгляд и отодвинулась.

— Нет, прости, это… неправильно. Это… это ошибка. Я замужем. Пожалуйста, давай продолжим запись. — Она указала на диктофон.

К её облегчению, он ничего не сказал — просто молча поднялся и сел обратно на стул.

Сибилла вспомнила, что её срыв тоже был записан, но записи всё равно предназначались только для Кристиана, а он только что пережил эту сцену воочию.

— Кристиан, я… я не знаю, о чём рассказывать, — произнесла она тихо. — Может, лучше ты будешь спрашивать — что ты хочешь знать?