время обыска были отворены, шустро просунулся внутрь; при этом его сутулая фигура полностью заслонила узкий проем. В подсобке потемнело.

– Зина! – сипло позвал горбун, теперь еще и проникновенным голосом, и тоном обращения, насколько позволяла простуда, давая понять, что уважает занятость администрации служебными делами, хотя некоторые из них, включая этот странный обыск, как-то мало вяжутся с обязанностями начальницы Колонии, – сознавая это, он тем не менее имеет разговор настолько безотлагательный, что готов вести его параллельно с уже идущим обыском, который вполне можно продолжать в присутствии заключенного. Однако она немедленно прервала свое занятие и уселась на кучу тряпья в выжидательной позе, давая понять, что слушает. При умении вести несколько дел одновременно, к чему ее обязывало и положение начальницы Колонии, пристальное внимание, направленное исключительно на его персону, показалось землекопу чрезмерным и даже сковывающим. Такая неожиданная готовность немедленно выслушать арестанта позволяла предположить, что Зина угадывает повод его обращения в администрацию и считает его важным. Надо было пользоваться моментом, пока ее внимание не рассеялось, – горбун приободрился и, без обиняков приступая к сути, нахально сказал:

– Мы ждали этап.

– Он пришел.

– Пришли юристы, а мы ждали заключенных.

Зина промолчала, вынула изо рта папиросу и, хотя она уже потухла, плавно наклонилась вперед и ткнула ею в земляной пол. Продолжая хранить молчание, начальница заботливо отряхнула одежду от пепла и взбила ее волнами так, что линии тела потеряли четкость, и по их очертаниям нельзя было угадать, прячет она что-нибудь под формой или нет. Возможно, она медлила с ответом оттого, что жалоба заключенного не содержала прямого вопроса, и землекоп, шмыгнув носом, добавил плаксивым на всякий случай голосом: «Что теперь делать?»

Начальница, обводя помещение пристальным взглядом, словно желая удостовериться, нет ли тут еще кого-нибудь, кто не знает, что ему делать, и только убедившись, что больше таковых не имеется, наконец откликнулась:

– Интересно, почему у меня не возникает такого вопроса, а? Не потому ли, что я-то не жду никого, или, говоря другими словами, всегда готова к чьему угодно приходу! Я принимаю то пополнение, которое присылают внешние инстанции – без всякого предварительного уведомления, заметь, – назидательным тоном продолжала начальница. – Кто тут есть, кто еще объявится, от меня не зависит. Это прекрасно известно и тебе, Гоша, и твоей напарнице Фомке, от чьего лица ты так напыщенно говоришь «мы» – мы, мол, ждали очередной этап! Администрация Колонии ничего не знает, а они уже всё заранее знают, всё наперед распланировали и ждут. Кто распускает эти слухи? Вот какой вопрос надо бы поставить!

Пока начальница делала арестанту энергичное внушение, он морщил лоб, сочувственно поджимал губы и кивал, но при этом оставалось непонятным, соглашается он с упреками или просто поощряет Зину полнее высказаться, потому что стоило ей умолкнуть, как горбун подхватил эстафету разговора и немедленно заметил в свое оправдание, что после первого этапа ждешь второй, а после третьего – четвертый, как-то не задумываясь, без чьего-то наущения со стороны. А когда начальница перебила его, сказав, что она и первый этап не ждала, что и он свалился на нее как снег на голову, заключенный, продолжая гнуть свою линию, негромко, но вместе с тем настойчиво заявил, что как раз первый-то этап, которым и он, Гоша, сюда прибыл, следовало ожидать – исходя из логики действий, предпринятых внешними инстанциями еще до появления у озера заключенных: вначале была зона, в нее запустили служебных собак, прислали имеющую навык обращения с преступным элементом администрацию, которая, поскольку Колония развертывалась морозной весной, зябла (землекоп дипломатично облек в форму «администрация зябла» то, о чём без церемоний следовало бы сказать «начальство коченело»). В том, что внешние инстанции не предупредили Зину заранее о возложенной на нее миссии, поэтому и она не подготовилась как следует к ее выполнению, нет ничего из разряда вон выходящего – разве редко службистов срывают с места срочные командировки, разве мало приходится вмешиваться в секретные дела без предварительного знакомства с их существом и ориентироваться в ситуации буквально на ходу? А что поделаешь? Надо тянуть лямку – служба есть служба. А когда тянешь лямку, не смотри в каждую ямку! Поначалу, с момента своего прибытия и вплоть до появления первого этапа, местная администрация, естественно, не могла взять в толк, зачем зона, зачем собаки, зачем, главное, такая строгая изоляция, если вокруг царит полное безлюдье, и к чему, вообще, осуществлять надзор за этим пустым местом. Мрак неведения и ночная стужа – днем хоть можно было прикорнуть под солнцем, на выгреве, а ночь приходилось проводить на ногах – поставили администрацию в щекотливое положение. Нет, об измене долгу не могло быть и речи, но, с другой стороны, в душу не могла не закрасться мысль о каком-то сбое в работе внешних сил. Оставалось только ждать в надежде, что там спохватятся и устранят его, между тем как запасы терпения иссякали. Для Зины в этом нет ничего зазорного. В глухом лесу, вдали от привычных контор и кабинетов, у любого юриста довольно быстро наступает предел прочности, и это так понятно – ведь голой властью сыт не будешь, в служебные привилегии не закутаешься, и самые широкие полномочия не заменят даже утлого теплого крова.

Зина, и так-то слушавшая горбуна довольно рассеянно, вертя в пальцах булавку, которую достала из тряпицы, при последних словах протестующе завозилась и желчно фыркнула:

– Кто из нас на службе? Если тебя послушать, особенно закрыв глаза, можно подумать, что ты. А если всё-таки главная тут я, если я на своем собственном горбу вынесла все тяготы и лишения службы, о которых тебе известно лишь понаслышке, то зачем ты всё это рассказываешь мне? Да еще в таких непристойных выражениях, как «щекотливое положение» или «голая власть», намекая непонятно на что. Можно подумать, ты выступаешь в расчете на какую-то тут, кроме нас, присутствующую публику, с целью ввести ее в заблуждение!

– Конечно, я не судья, судья не я, – кашлянув, согласился Гоша таким тоном, что плохо знавшие его могли подумать, что он пошел на попятную. – И если я слегка поворошил прошлое, то вовсе не с целью задеть честь или принизить роль администрации. Ее действия, пока ее не вынуждают выйти за границы своей компетенции, выше всяких похвал. Да и вообще, какая Колония без начальственного надзора! Я только резче хотел оттенить ту мысль, что я бы на месте администрации и в ее положении – не будем называть его ни шатким, ни щекотливым, ни противоречивым, не будем подбирать ему никакого определения, – ждал бы