Мы бешено раскручиваем какой-то адский механизм, и спектакль взрывается вместе с залом. Пустой зал, где нет ни одного занятого места, неистово аплодирует нам. Как? Хотя бы хлопая откидывающимися сиденьями кресел. Сцена покрывается цветами, как клумба. Бутоны тянутся к ногам единственной актрисы. И сквозь этот неимоверный успех, к ужасу моему и князя Потёмкина, кричит Транквилин.

– Обратно!!! – брызжа слюной и своим несусветным запахом, орет Транквилин.

Зал обмирает, и в полной тишине слышно, как шепчутся между собой бархатные портьеры.

– Крутим обратно, – командует Транквилин, – с того момента, когда мы несем плод единственной актрисы…

– …Двумя растущими из сердца левыми руками, – говорю я.

Ветер доброжелательно пожимает наши пустые рукава, словно у нас есть и правые руки. Мы проходим через привокзальную площадь. Транквилин тянется к одному из магазинов.

– Пойду возьму пива, – говорит он.

Я нетерпеливо жду его у витрины. В ее зеркальной поверхности я вижу, как он выбегает из магазина с бутылкой пива в единственной руке и удирает в сторону вокзала. Я прыжками несусь за ним, прижимая к груди несуразный плод формы табачного дыма. Бежать мне неудобно, но я не отстаю, потому что больше всего боюсь отстать. Мы забегаем в вокзал и теряемся там в зеленом лесу отправляющихся в разные стороны вагонов.

– Вот такой финал! – заявляет Транквилин, нацелившись в зал щетиной, как пыльная швабра.

Ясно, что премьера наша провалилась. Единственной актрисы нет на сцене. Из пустого зала в нас летят тухлые яйца и всякие овощи. Транквилин с благодарностью кланяется. Мы выходим на бис, и град помоев усиливается. Если Транквилин бывает когда-то счастлив, то сейчас такое время. Я не выдерживаю, прячусь за него, и мы снова оказываемся в одном теле. Свист и обструкция продолжаются. В это время мы с Транквилином исчезаем. Наш костюм пустеет и рушится на сцену, как возведенные леса, изнутри которых вдруг убежало здание.

Проходит время, в течение которого театр пустеет. Появляется медлительный обветшалый старик, с него повсюду свисают лучшие времена. Это князь Потёмкин. Он поднимает наш костюм и, старательно скомкав его, запихивает в гардероб, чтобы к следующему разу не выветрился запах. Единственное живое место – зеленое пятно на шляпе. Всё остальное принимает первоначальный мертвый смысл.

1986

Колония

Глава 1

Колодец

Очередное пополнение контингента Колонии появилось у озера с той стороны и в такую минуту когда солнце склонилось уже низко, но еще не скрылось за лес и слепило глаза смотрящим против света на идущих с заката. Впрочем, эта мера предосторожности, если только она была принята сознательно, оказалась излишней: никто из людей не вел наблюдение за опушкой обступающих озеро зарослей, а караульным собакам, несмотря на дряхлый возраст, солнце не мешало учуять приближение чужаков с любой стороны, и они подняли хриплый оповещающий лай, на который звонко откликнулся незнакомый голос молодой овчарки. Вскоре к этим звукам присоединился надсадный скрип ворота, наматывающего цепь с подвешенной к ней бадьей. Работавшая во дворе Колонии заключенная была слепа и торопилась поднять на поверхность напарника, с которым копала колодец, чтобы вдвоем увереннее ориентироваться в меняющейся ситуации.

Пока корзина шла вверх, помещавшийся в ней горбун нетерпеливо ерзал, вытягивал шею и даже привставал с таким серьезным и решительным видом, словно вопреки низкому росту намеревался выглянуть из двадцатиметровой шахты до того, как его поднимут. Однако обстоятельства складывались так, будто нарочно испытывали его терпение: когда бадейка замерла, покачиваясь над ямой и движение ворота прекратилось вместе с шагами приблизившегося в этот момент к колодцу пополнения, землекоп всё еще не мог толком разглядеть новеньких – мешали режущие лучи низкого солнца. Он вертелся, как уж на сковороде, щурился, прикладывал ко лбу руку козырьком и даже две ладошки домиком; наконец сообразил, что надо выскочить из корзины, но опоздал. Один из новеньких – судя по голосу, мужчина средних лет, – начал формулировать вопрос, горбун не успел понять о чём, как вдруг слепая выпустила рукоять, и корзина с взвизгивающим лязгом ворота и глухим стуком разматывающейся цепи полетела обратно в колодец. Перед падением горбун успел заметить хищный взмах двух жадно протянувшихся к нему рук – жест, с которым мужчина поспешил вмешаться в события, и это, вместе с вопросительной интонацией оборванной фразы, уже давало повод заподозрить неладное. Опасения подтвердились, едва землекопа вернули на поверхность и он, забежав со стороны солнца, вгляделся в сразу неприятно поразившие его силуэты и лица поверх бросающейся на него овчарки, которую удерживал на поводке, краснея от удовольствия и избытка нерастраченных сил, пришедший в числе пополнения юнец.

Если его личность и роль в этой команде, а также цель появления в Колонии могли вызывать какие-то вопросы, то все остальные производили неотразимое впечатление матерых службистов, обученных немедленно по прибытии к месту нового назначения браться за наведение порядка и сразу – на это указывала вопросительная интонация первых же слов – приступать к допросам. На внезапно прервавшее их мелкое происшествие с воротом они отреагировали с профессиональной выучкой, и как минуту назад высокий мужчина решительным жестом четко показал остальным, что самолично подключается к решению возникшей проблемы, так теперь, когда она была решена, не терял времени даром и со свойственной спецам дотошностью уже оценивал причиненный себе ущерб, быстро шевеля губами и помахивая ушибленной рукой перед глазами сослуживцев, чтобы они засвидетельствовали повреждение на тот случай, если в дальнейшем возникнет необходимость поставить его колодезникам в счет. Вероятно, ему хотелось бы вести себя более естественно и эгоистично: прижать руку к животу, опуститься на корточки и, уткнув голову в колени, крепко зажмуриться. Но он знал порядок. Заключенные тоже его знали, но не торопились плясать под дудку юристов и кривиться от боли, протягивая им для сравнения свои пораненные руки, показывая, что они уже сами себя наказали за допущенную халатность.

Слепая с нагловатой ухмылкой на циничном лице молодой воровки хранила вызывающее молчание, хотя именно она приняла на себя первый, самый сильный удар, всем телом подавшись в сторону бешено вращающейся рукояти и рискуя поломать пальцы и рёбра, пока ощупью ловила ее в воздухе; а горбун якобы в задумчивости скрестил на груди руки, пряча под мышками ободранные ладони, которыми цеплялся за стенки узкой шахты в машинальных и, разумеется, бесплодных попытках затормозить падение.

Поглядывая на него с укором, женщина из числа пришедших стала развязывать рюкзак, предлагая достать аптечку и обработать