новичком в искусстве позерства и самолюбования. Он свято верил, что его былой королевский сан обязывает бывших подданных относиться к нему с почтением и благоговейной серьезностью. К несчастью для его самолюбия, действительность редко соответствовала его ожиданиям.

Типичный пример – его жалоба многострадальному Монктону от 28 ноября 1938 года на «пачку анонимной “бредятины”, которую… получили из Великобритании, Канады и Америки». Один из корреспондентов, «известный профсоюзный лидер», обобщил настроения, окрестив герцога Виндзорского «величайшим в мире предателем» и описав Уоллис как «американку низкого происхождения с отвратительной аморальной репутацией»[295]. Эдуард старался держаться невозмутимо – «эти коряво напечатанные и бессвязно изложенные… письма нас не волнуют», – но его истинные чувства прорвались наружу, когда он признал, что «история с “нацистским шпионом” была одной из самых пагубных… и чаще всего упоминалась в этих гнусных письмах»[296].

Увы, такое мнение бытовало не только среди авторов анонимок. В меморандуме Специального отдела от 5 января 1939 года, где главный констебль анализировал политические настроения в Британии, отмечалось широкое презрение как к Эдуарду, так и к Уоллис. В документе говорилось, что убежденность общества в том, будто герцог стремится вернуться лишь чтобы «личными усилиями повысить социальный статус своей жены», вызвала «весьма значительное неодобрение». И все же некоторые политические силы с нескрываемым интересом ожидали его возвращения.

Коммунисты заняли выжидательную позицию, полагая, что «присутствие герцога и герцогини Виндзорских создаст политически неловкую ситуацию… а возникший таким образом хаос легко можно будет использовать в целях коммунистов». А вот Британский союз фашистов во главе с Освальдом Мосли, по слухам, ждал возвращения Эдуарда с энтузиазмом. В меморандуме отмечалось: «Некая форма приветствия и поддержки будет оказана, если предполагаемый визит состоится… и хотя на словах [фашисты] и провозглашают верность королю Георгу VI, они не делают особого секрета из своей поддержки герцога Виндзорского и готовности содействовать любому шагу, который обеспечит его возвращение в страну, а если повезет – то и на трон».

В начале 1939 года эта поддержка была хоть и разрозненной, но искренней. Так называемое Общество Октавианов, ратовавшее за возвращение и восстановление герцога в правах, было весьма немногочисленным[297], и его деятельность, по словам главного констебля, «в целом носила безобидный характер». «Однако, – добавлял он, – само существование этой организации может легко послужить катализатором для демонстраций, которые быстро перерастут в столкновения между сторонниками и противниками герцога Виндзорского, случись ему приехать в Англию».

Хардинг не воспринимал ситуацию всерьез. 12 декабря 1938 года он сообщил Монктону, что лидер Октавианов, некий Роберт Уиш, по характеристике Скотленд-Ярда, «умственно неуравновешен и имеет четыре судимости за мошенничество». «Возможно, – с намеком добавил он, – у Вас будет случай донести до сведения герцога, что это за персонаж». И в шутку заключил: «Я как раз сейчас изучаю историю мистера Уиша и его Октавианов… звучит, как название джаз-банда!»[298]

Эдуард, большой ценитель джаза – особенно когда играли по его правилам, – был раздосадован тем, что и брат, и премьер-министр к нему не прислушиваются. Не видя иного выхода, он начал напрямую связываться с сочувствующими медиамагнатами, такими как лорд Бивербрук и Эсмонд Хармсворт из Associated Newspapers, чтобы донести до публики свою точку зрения. Главный констебль отмечал: «В газетных кругах в открытую говорят, что герцог Виндзорский наладил контакт с некоторыми владельцами газет с целью развернуть в стране пиар-кампанию, чтобы создать благоприятную атмосферу для своего возвращения с герцогиней»[299].

И пока герцог ограничивался тем, что сообщал Чемберлену о своем «глубоком разочаровании» новостью о продлении изгнания[300] и требовал, чтобы «любая назначенная теперь дата [визита] была твердой и окончательной»[301], Монктону вновь пришлось исполнять роль миротворца. Уверяя всех, что Эдуард планирует лишь короткий частный визит, а не «показное торжество», он признавал, что самая ранняя реальная дата для возвращения – октябрь 1939 года. «Если я верно истолковал… взгляды премьер-министра на этот вопрос, – писал он, – то он, со всех точек зрения, предпочел бы отложить это дело до осени».

Монктон понимал, что шлейф непопулярности и скандалов будет тянуться за Эдуардом и Уоллис месяцы, а то и годы. «Невозможно, – писал он, – заранее предсказать точную дату, когда все эти споры и разногласия улягутся настолько, чтобы премьер-министр смог без опасений одобрить такой визит»[302]. Он словно следовал совету героя Шекспира[303], но наоборот: «Коль делать, так уж делать – но постепенно».

Герцог же тем временем нашел новое решение. Он решил, что сможет поправить свою репутацию, если сыграет активную роль в международной политике в качестве независимого посредника. Убежденный не только в своей особой связи с Гитлером, но и в глубоком понимании мировых процессов, он уже видел себя международным государственным деятелем. Не скованный ни партийной дисциплиной, ни королевским долгом, он мог бы вознестись над всеми этими мелочами и принести планете прочный мир. А благодарность за его деяния, как он полагал, вернет ему доброе имя на родине – а там, кто знает, и не только его.

Монктону оставалось лишь попытаться охладить его высокопарный пыл суровой прозой жизни. В тактичном письме от 22 марта он указывал, что «едва ли кто-то сможет эффективно вмешаться, не имея хоть каких-то полномочий говорить или слушать от имени одного из заинтересованных правительств». Понимая, что самодеятельная дипломатия Эдуарда вызовет лишь раздражение и что существует «реальный риск случайно пойти наперекор политике правительства», Монктон настойчиво советовал: «Ни один шаг не может быть предпринят [без] ведома и одобрения правительства»[304].

Он пообещал посоветоваться с Уилсоном, хотя и знал, что в правительстве сейчас никому нет дела до Эдуарда и его планов, – особенно в свете событий начала года. Агрессивные действия Гитлера, включая оккупацию Праги и превращение большей части Чехословакии в немецкий протекторат, вынудили Чемберлена занять куда более жесткую позицию. К этому его подталкивали и политики вроде Боба Бутби, который называл умиротворение «отчаянной азартной игрой, основанной на слабости и вере в порядочность диктаторов», и с отчаянием отмечал: «Нынешняя ситуация пугающе напоминает прошлый сентябрь… вот только ставки теперь выше… слабость или нерешительность на этот раз окажутся фатальными»[305].

17 марта в своей речи в Бирмингеме, встреченной всеобщим одобрением, премьер-министр предостерег Гитлера: продолжение нынешнего курса приведет к войне. А 31 марта он сделал в Палате общин еще более решительное заявление: если Польша подвергнется нападению, Британия и Франция придут ей на помощь и окажут «всю поддержку, что будет в их силах». Фигуры на шахматной доске истории наконец заняли свои места. Оставался лишь один вопрос: кто в этой партии гроссмейстер, а кто – простая пешка.

И пока Хардинг писал жене: «Последние несколько дней были невероятно напряженными, но сегодня вроде бы затишье… Не думаю, что речь