не знаю, что понадобится для оформления Машеньки. А вы не знаете, сколько по времени эта волокита продлится? Я не могу здесь надолго задерживаться, дома тоже маленькие дети, да и на работе подменить некому, я зоотехник на две деревни.

– Думаю, мы сможем написать все необходимые ходатайства, чтобы вы смогли сейчас забрать племянницу, а потом, со временем, если посчитаете нужным, оформите опеку.

Ульяна подняла на гостью свои серые глаза, постепенно наполняющиеся слезами.

– Не надо было Лизке уезжать из деревни. Подумаешь, ребёнка родила! Ну, посудачили бы местные сплетницы да и замолкли со временем. Так хоть жива бы была и дочка не осиротела. – Женщина вытащила из кармана чёрного шерстяного платья платочек и промокнула глаза.

– А что отец Маши, не участвует в воспитании дочери?

– Да какое там! – отмахнулась Кузьмина. – Непутёвый – он и есть непутёвый! Вот отец его – Фёдор Иванович Чирков – хороший человек, честный, добрый. Он у нас агрономом был, потом по партийной линии продвигали. А как на пенсию вышел да жену схоронил, слаб стал здоровьем, тут Валька, сынок его единственный, с цепи и сорвался. Отец его крепко в руках держал, а как занемог, того и понесло. Лизку-то он силой взял после танцев в клубе, она и забеременела. Он ей потом проходу не давал и дружков подговаривал, чтоб дразнили всяко. Она и уехала. В милицию не пошла, стыдно было, но его всё равно бог наказал – в очередной драке порезал заезжего шабашника и сел в тюрьму. Для отца это стало настоящим ударом, он совсем слёг. Тогда и вызвал к себе Лизу. Отдал ей свою сберкнижку на предъявителя, просил, чтоб она о Маше как следует заботилась, а Вальке дом завещал. И помер. Лиза книжку-то забрала и обратно уехала. Говорила, что в Междугорске у неё перспектив больше личную жизнь наладить. Только вот среди бумаг книжки-то я не вижу.

Елена тут же навострила уши:

– А какая сумма была на вкладе, не знаете?

– Отчего же? – спокойно ответила Ульяна. – Знаю, пятнадцать тысяч. Он дом своей матери продал, когда та умерла, скот, машину свою, «запорожец», с пенсии почти половину откладывал каждый месяц, вот и скопилось.

– Может, Лиза сняла деньги со счёта?

– Не знаю, но здесь их точно нет.

В этот момент дверь комнаты распахнулась. На пороге возник здоровенный чернявый парень в клетчатой рубашке с короткими рукавами. Пуговицы одежды были расстёгнуты почти до половины, открывая поросшую волосами грудь. В три шага он подскочил к Ульяне, схватил её за шею и зашипел прямо в лицо:

– Сберкнижку мне, живо! Надеялись вдвоём с сестрицей заграбастать то, что вам не принадлежит? Даже не надейтесь!

– Убери от меня свои лапы, – закричала Ульяна, – нету здесь никакой книжки, сама искала!

– Врёшь, зараза! – не слушал её мужчина. – Не отдашь по-хорошему, башку отрежу!

В ту же секунду в его руке сверкнул нож. Этот жест привёл в чувство опешившую было Борисову. Она бросилась к Ульяне и постаралась вырвать её из цепких пальцев нападавшего.

– Мужчина, немедленно убирайтесь отсюда, – как можно громче попыталась крикнуть она и осела, получив удар куда-то над бровью.

Будто сквозь вату она услышала голос Алевтины Киселёвой:

– Алло, милиция? У нас убийство! Записывайте адрес!

Чернявый отшвырнул Ульяну в сторону и устремился на выход.

Через минуту в комнату заглянула перепуганная соседка:

– Вы тут как? – голос её дрожал. – Я как шум услышала, поняла, что неладно дело, ну и сделала вид, что в милицию звоню. Откуда у нас тут телефон-то?

– Спасибо, – проговорила Борисова, прижимая руку ко лбу. – Это нам очень помогло.

– Да у вас кровь! – Киселёва побелела, как стена.

– Пожалуйста, принесите воды, – захлопотала Ульяна, выпроваживая соседку, – я тут видела аптечку, сейчас всё обработаем, заклеим лейкопластырем, и можно будет хоть в ЗАГС.

– Вы же зоотехник, – пыталась сопротивляться Елена.

– В любом случае – врач, – парировала женщина. – Уберите руку, я осмотрю рану.

Как и предполагала Ульяна, рана оказалась несерьёзной, всего лишь ссадина на лбу, но синяк обещал быть смачный.

– Интересно, кто этот мужик? – Борисова прикладывала к лицу марлю, наполненную льдом.

– Так Валька Чирок, тот самый, сын покойного Фёдора Ивановича, – ответила Кузьмина. – Он освободился два месяца назад и узнал, как отец имуществом распорядился. Интересно, как он разнюхал, где Лиза жила?

– А вот это он расскажет милиции. Возможно, именно он убил Лизу из-за этой сберкнижки, – сделала вывод Лена. – Пока он на свободе, вы тоже в опасности. Он не успокоится, пока не приберёт накопления отца к рукам. Нужно срочно звонить в дежурную часть!

В дверь робко постучали, и следом просунулась голова Алевтины.

– Неужели правда, что Лизу убили из-за этой книжки? – поинтересовалась женщина.

– Вероятнее всего, да, – подтвердила Борисова.

Соседка буквально просочилась в комнату, где сидели женщины.

– Вот, – она вытащила из кармана халата тонкую книжечку с фиолетовым гербом на обложке. – Маша принесла её случайно вместе с открытками, я хотела вернуть Лизе, но тут… В общем, чуть не взяла грех на душу.

Она положила сберкнижку на краешек стола.

– Простите, – и так же тихо просочилась обратно за дверь.

– Я на вахту, звонить в милицию, – твёрдо произнесла Елена.

Номер один

Пока в одном районе Междугорска кипели нешуточные страсти, в другом всё было чинно и благородно. Свой выходной день Галина Щербинина решила посвятить приезду Сергея, который наконец сообщил, что вылетает сегодня, и просмотру материалов для будущего музея своего предприятия. Стоило только кинуть клич, как люди с готовностью начали делиться фотографиями, газетными вырезками, письмами и просто воспоминаниями о том, с чего начинался и сам город, и автобаза «Центральная», тогда ещё носившая название «Междугорская». Но больше всего было историй о людях, тех, кто приехал в эти края жить и трудиться. Кто-то по своей воле, выбив в райкомах и крайкомах комсомола направление в Сибирь, а кто-то – под конвоем и в робе с порядковым номером. Да, так уж вышло, что историю в этих краях творили не только энтузиасты и оптимисты.

С утра она до блеска вычистила дом и возилась на кухне, стараясь приготовить всё то, что ей особенно удавалось в кулинарии. С любовью украшала каждое блюдо, ведь у них сегодня праздник – позади семь месяцев три недели и два дня их разлуки! И ничего с этим не поделать, такая уж у него работа…

Здесь же, на кухне, она держала дорогую ей вещь – массивную коробку из толстого картона с откидной крышкой. Выцветшая наклейка гласила: Knaster. Für denechten Seemann. Schmidtund Co.