затырил. А я заведу его по новой! Начну как бы за неделю до побега, потом про побег (это все с пожаром, точно), про нашу голодовку, а в конце напишу, как, помирая с голоду, решили плыть по Вилюю на плоту — он тут действительно недалеко где-то проходит. Речка вот эта в него, наверное, впадает. А главное, говорят, там страшные пороги — через них еще никто не переплывал. Улахан-Хаан называется, «Большая кровь». И на всякий случай, мол, — прощайте, которые товарищи и которые граждане, если не увидите нас, считайте, что расплевались мы со своей собачьей жизнью. А если живы останемся, выйдем в первом поселке и сдадимся. А?

— Дураков нынче нет, — неуверенно заметил Санька.

— Слушай, но ведь по Вилюю мы бы в самом деле не проплыли! А другого выхода у нас нет. Пусть они станут в наше положение! И потом я так напишу! — Кирилл сморщился как бы от боли в сердце. — Я так напишу, что кто угодно поверит! Саня, я смогу — судьба же на карте! Точно смогу.

Санька подумал.

— Ладно, а дальше?

— Дальше — подкинем, по течению пустим, я не знаю…

— Сомнительное дело. И долго ты это будешь… сочинять?

— Неделю-две…

— А жрать кого будем? И на чем писать?

— Ну, Саня, это детали, я не знаю.

— Детали… Гляди, размокла лапша-то.

Дождь полил сильнее, смывая с камня остатки белой каши.

— Ешь рыбу, писатель, — неожиданно разрешил Санька. — Сейчас ее намочит, соль вымоет, она тухнуть начнет. Надо было мне еще банок пошарить, — не может быть, чтобы он без банок жил…

Кирилл рыбы не тронул. Мысли его далеко убежали — Саньке не догнать.

Холод все глубже пробирал Саньку, все тошнее, все обиднее на кого-то становилось ему. Вдруг вспомнилось, как в детстве отец его барсучонком звал: чуть что не по нем, забирался Санька на чердак и сидел там, пока обида сама не отойдет… Залезть бы сейчас на тот чердак да отсидеться… Ладно, нету давно того чердака, и отца нету, нечего и слюни распускать.

— Кирилл! — тихо позвал Санька.

— А?

— Как думаешь, уломаем деда?

— Ой, Саня, что ты! За это же…

— Дурак, я говорю — уломаем!.. Выйдем, и в открытую. Понимаешь, у него пес Рыжик, такая ласковая лаечка, вся в него.

— Я не знаю…

— Ладно, я знаю. Иначе пропадем. Без деда и план твой — коту под хвост. Дурацкий план.

Кирилл отвернулся.

— Придумай лучше.

— Ты не ершись. Нам теперь ершиться нечего, нам рисковать надо и ждать, как дело обернется. Повезет с дедом — живем, не повезет — получай свои срока и не икай.

— Я согласен, — сказал Кирилл, ежась и убирая голову в воротник.

— К такой матери эту рыбу, — решился Санька, подымаясь. — Сейчас щей пожрем горячих, хлеба… Считай меня сукой, если дед продаст. Не такой он дурак, чтобы ради благодарности остаток жизни дрожать. Пошли.

Кирилл, не подымаясь, смотрел на Саньку бессмысленным взглядом.

— Ты чего?

— Знаешь что… Напомни-ка мне, что за неделю до побега у нас в бараке случилось. Какое-то важное происшествие, а я забыл… Правда, странно — как я быстро забыл?

— И я не помню. Да зачем тебе?

— Как же — дневник-то…

— Ладно, сочинишь что-нибудь. Пошли, говорю.

— Придется сочинить, — озабоченно пробормотал Кирилл и поднялся с кряхтеньем, разом став похожим на печального старичка.

4

— Что же ты, Рыжик, собачка глупая, не лаешь? Человек чужой, страшный, а ты не лаешь. Или не такой он страшный, как мне показалось? Тебе виднее, конечно…

Дед говорил, как пел, а сам поглядывал на Саньку глубокими глазами и — со страху, так думалось Саньке, — елозил босыми пятками под лавкой. Чтобы не пугать его обилием едоков, Кирилл остался пока снаружи. Для начала Санька предупредил деда:

— Ты, батя, соображаешь, кто я такой?

— По кепочке видать, — тонко отвечал дед.

— Ну, гляди тогда…

— Гляжу. Тебе чего от меня надо?

Санька вздохнул, ему для этого даже притворяться не пришлось. Хлеб лежал на столе такой же круглой краюхой, как оставил его Санька. Тарелку дед убрал.

Дед закашлял — опять со страху или от жадности, решил Санька.

— Да ты не бойся…

— Я не боюсь — в моих летах кого бояться? А поесть я дам, отчего не дать?

— Ну, спасибо. А то третьи сутки — как волки. Вот и рыбы у тебя украли часть…

Опять закашлял дед — потише. Тогда Санька решился:

— Я ведь не один. — Он толкнул пяткой дверь. — Кирилл!

Когда вошел Кирилл — тощий, бледный, тонконосый парень чужого, городского облика, — дед недовольно закрутил головой:

— Эк, урожай на вас ныне, голодающих.

— Он много не съест, — оправдывался Санька. — Он и… там мало жрал.

— Ладно, чего с вами делать. Ешьте да идите с богом. Я вам дорогу укажу.

Санька тронулся к столу, Кирилл — за ним.

Дед выставил на стол кастрюльку с тушеной картошкой, навалил малосольной рыбы, добавил хлеба. Кирилл торопливо и неумело стал обдирать рыбину, высасывая самый сок из-под хребтины, а Санька, очистив, медленно обгладывал ее всю, от хвоста до глаз. Кости с чешуей он сложил на край стола.

— Вон ведро, — указал дед.

— Ничего, — неразборчиво ответил Санька, набив рот картошкой. — Пусть полежит. Добро выкинуть всегда успеем.

— Иканомный ты, — одобрил дед, примиряясь со сплющенной Санькиной рожей.

Когда они поели, дед спросил:

— Небось под крышей отдохнуть охота?

— Это — как разрешишь, — замялся Санька.

— Я не против. Можно в бане, можно в сене.

— А не боишься?

— Кого?

— Ну — что воры мы. Уведем чего-нибудь.

— У меня тянуть нечего. Ты, например, чего на воле воровал?

— Фотоаппараты. Я специалист по ним. А он…

— Ладно, я про него не спрашиваю. Мне лишнее знать вредно. Дак это — аппараты. Аппарат — дело пустяковое. Ты стяни у человека сапоги в бане, ему выйти будет не в чем, а стяни аппарат — он проживет.

— Точно ты, как я, рассуждаешь…

— Ничего я не рассуждаю. Ты оставь меня, не тронь, и я тебя не трону. Идите спать, а на дорогу я вам дам. Как вы доберетесь…

— Ладно, и на том спасибо. Пошли, Кирилл.

Они хотели забраться в копну, но дед молча толкнул Саньку к бане:

— Вчера топил, там теплынь…

Санька забрался на сыроватый полок и быстро уснул.

Кирилл не спал. Из того, что говорил дед, он понимал, что приюта здесь ждать не приходится. Правда, старик оказался действительно добрым, приветливым, и даже теперь, когда они легли спать, пошел вдоль вырубки дозором, пустив вперед Рыжика. Что-то в голосе его, в сумрачном внимательном взгляде, оценившем беглецов как бы по качеству шкурки, убеждало Кирилла, что не все потеряно. Он бессонными глазами