со светящимся циферблатом, календарем и маленькой звездочкой. На крышке было выгравировано:

«Ивану Синеву от друзей и вертолета № 9».

Вячеслав Усов

ДУША МОЯ

Повесть

1

Из колонии сбежали двое: Кирилл Кумков, молодой, но неудачливый фарцовщик, и Санька, мелкий жулик — щипач с периферии.

Сроки у обоих были терпимые, да ребята нетерпеливыми оказались. А тут еще и случай подвернулся: вспыхнула тайга, Все, кто был на лесоповале, бросились без команды тушить, потому что таежный пожар — дело страшное, смертельное, он виноватых и невиноватых разбирать не станет. А Кирилл, как увидел дым надо всей лесной планетой, так в его мозгу какой-то рычажок стронулся, и он здраво соображать перестал. Невиданное, небывалое заварилось вокруг, безумное, огненное, рисковое, от чего отвык за два года занудной жизни, и почудилось: чему-то конец настал, все стало можно. Санька тоже вовремя подвернулся. Выскочил из-за лесины, нож-самоделка в лапе, глаза пьяные, кричит:

— Случа́й! Другого не предвидится!

— А конвой? — просипел Кирилл, чувствуя уже, что теперь, по такому случаю, его никакой конвой не удержит.

— До нас ли ему! — крикнул Санька громче прежнего и в тальниковых кустах пропал.

Мимо Кирилла молодой солдат пробежал и исчез в дыму.

Кирилл посмотрел Саньке вслед, и показалось ему, будто за ним трава тлеет огненной дорожкой, путь показывает. Посмотрел, папу с мамой вспомнил и побежал.

Папу с мамой он не зря вспомнил: на суде, когда засыпался у Европейской гостиницы, внушали они хором, что он дурному влиянию подвержен: что будто с других, как вода, скатывалось, в том он захлебывался. И адвокат тогда на впечатлительность напирал, стихи Кирилловы зачитывал про жизнь. В колонии Кирилл блатные песни научился сам сочинять — да так похоже… Словом, пластилин: лепи, кого хочешь. Хоть такого, как Саньку, вон он, как заяц, меж елок мечется, торопится перейти на нелегальное положение. Саня, Саня, куда ты! Тебе же всего два года осталось!

— Да мне год, — крикнул Кирилл. — Итого три. Много.

Настолько дым над тайгой рычажок у него сдвинул, что не показалась ему странной и такая арифметика. Вот бы посмеялись ребята, научившие его марки в рубли переводить!..

— Давай! — надавил Санька, прыгая в ручей.

«Собак сбивает», — сообразил Кирилл, хотя какие уж там собаки, — волки, наверное, тронулись со страху.

Чем дальше убегали они от пожара, тем легче дышать становилось и тише на душе. Так тихо, что дважды подумал Кирилл, не вернуться ли… Но Санька вперед убегал, а одному возвращаться в огненную тайгу не хотелось. Лес пошел с прогалинами, со светлыми полянками. Перед каждой прогалиной думалось: вот выскочим сейчас на тракторную дорогу, побегу по ней, прямо в колонию приведет. Но просвет оказывался не дорогой в колонию, а новой полянкой с огненной тропкой по Санькиным следам — неверной тропкой на свободу. Ах, свобода, таежная русалочка! Без конца ты ни за что нас обманываешь, покоя не даешь! Вот и эти двое — бегут за тобой, высунув сухие языки, и тальник хлещет по их печальным от усталости лицам, и сердца стучат от страха громче собачьего лая. Нет, никто не пошлет за ними собак, у начальства свои, пожарные хлопоты.

Бежали и шли они по солнышку часов, наверное, семь. В прежние, городские времена не выдержал бы Кирилл такого марафона, а тут — то ли на лесоповале окреп, то ли со страху — начал Саньку обгонять.

Потише побежали. Санька, задыхаясь, приговаривал:

— Вот еще долинку, да еще долинку, да через сопку переберемся, там отдохнем.

Кирилл на последней усталости еще долинок десять протянул. Наконец, местность на понижение пошла — впереди большой ручей. Теперь, наверное, и Вилюй близко — значит, далеко ушли. Солнце перевалило на западную часть неба. Санька решил:

— Тут вряд ли догонят. Гляди — речка.

Сквозь заросли засветился широкий перекат. И берег, и русло в звонкой белой щебенке. Ноги не держат, скользят. Белоснежные всплески в русле режут глаза. Ветка ивняка упала в прохладную струю и блаженно шевелит продолговатыми листьями.

Осторожно раздвинув кусты, беглецы перебрались на другой берег и почувствовали себя в безопасности.

Стая мошек танцевала в тяжелом от предвечерней жары воздухе. В прозрачной глубине омута личинки водили хороводы. Мошкара и личинки огненно блестели, добела раскаленные солнцем. Под стеклянное бульканье струй они медленно кружились, крохотные звезды так низко над беспокойной землей.

В кустах заматерился Санька:

— Перестань сверкать башкой, чучело! Может, ты думаешь, тебя плохо видно?

Кирилл спрятался, вздохнул. Тальник качнулся.

— Нам теперь жалеть поздно, Саня.

— Именно поздно. Что дальше делать будем?

— Не знаю… Мы далеко ушли, как думаешь?

— Порядком… Убегали — роса была. Километров пийсят, если не больше.

— Да, далеко…

— Уж не вернешься, сил не хватит, — поддел Санька.

Кирилл промолчал.

Санька тоже подполз к перекату, попил, как лошадь. На языке было горько.

— Чайку бы, — сказал он.

Кирилл спросил:

— Саня, ты который раз бежишь?

— Первый, — неохотно признался Санька.

— Первый? А я думал — у тебя опыт… Когда первый раз сидел, не бегал, значит?

— В первый раз я всего на год сел.

— А я думал — опыт у тебя…

— Дурак ты… Тихо!

Они примолкли. Звенел перекат, тальник шептался. Не слышно было ни шагов, ни голосов человеческих.

— Чего ты?

— Молчи!.. Вот.

Теперь и Кирилл услышал. Сквозь бормотанье струй из глубины тайги шел на них как бы топот страшной толпы, дышащей тяжело, с нечеловеческим всхрапом. Шел не с той стороны, откуда ожидалась погоня, а из зарослей, где они думали укрыться.

— Не могла охра обойти нас, — неуверенно шепнул Санька.

Близился тяжелый топот. Кирилл вдруг заметил, что сидят они прямо на тропе со свежими непонятными следами. Санька проследил за его растерянным взглядом и бесшумно, как змей, скользнул в чащу. Долго петляли они среди лиственниц и елок, пока не наткнулись на каменный останец метра три высотой, похожий на пьедестал к памятнику. Его плоская вершина заметно возвышалась над тайгой. По крутому склону Санька и Кирилл забрались наверх.

Отсюда, как с вышки, открылись им река, голубая пропасть тайги и синие окна болот. Они увидели тропу, ведущую к реке, старую вырубку и дым. Одинокий дым над безлюдной тайгой озадачил, но не испугал их: погоня разводить костры не станет. Дым шел из низкого плоскокрышего строеньица, крытого землей и мхом.

— Хатон! — изумился Санька. — Баня, что ли?

Верно, дымила баня. В другом углу вырубки было жилье, похожий на землянку погреб и множество других следов неторопливого труда человека: подрубленная сосна, груда дров, копна сена, золотая