Пришел страшный, чужой человек, бродяга, — они на бродяг натасканы не хуже, чем на медведей, — а она не лает. Почему, спрашивается вопрос? У доброго хозяина, говорят, и собаки добрые. Может, толкнуться к старику?»

Чувствуя, как собачий бок греет ногу, облепленную мокрой штаниной, он неторопливо грыз рыбу и глубоко, спокойно дышал сырым лесным воздухом. Хорошо сидеть так, никуда не торопясь, не убегая, отходя душой. Хорошо, что собака все крепче прижимается к озябшей ноге, что дождик молодыми иголками пахнет, что рука не дрожит — с тех пор не дрожит, как Санька ее на полированное бревно хатона положил. «В таком покое да запахе и до ста лет прожить не соскучишься», — подумал Санька, и еще о чем-то подумал — приятном, значительном, но непередаваемом словами. Дождик сыпал мягко, часто, будто детская рука стучала по маленькому кожаному барабану.

— Рыжик! — донеслось с вырубки.

Санька с Рыжиком вскочили.

— Куда тебя занесло? — бушевал посреди вырубки старик.

Рыжик бросился к дому, оглядываясь и приглашая Саньку за собой. У Саньки заныла от холода пригретая нога. Он выплюнул кость, схватил в охапку хариусов и бросился в лес.

— Вот я тебя, блудливая душа! — неслось с поляны.

Замолк детский барабан, и с лиственничных веток посыпались на Саньку тяжелые ледяные капли, промочив его насквозь, до самого, кажется, сердца.

3

Лежа под дождем на вершине останца, Кирилл гадал — совсем бросил его Санька или вернется еще. За годы заключения он отвык от одиночества, и теперь худо ему стало, неприютно. Он мог бы спрятаться от дождя под елкой, но продолжал мокнуть назло неизвестно кому — может, тому же Саньке, как будто чем хуже будет ему, Кириллу, тем и Саньке хуже должно быть. Все еще жил в нем тот избалованный, издерганный мальчишка, который при малейшей обиде или несогласии научился растравлять себя до горчайших слез, представляться несчастным и воображать о себе немыслимые ужасы. Сейчас он воображал, как умрет на вершине останца и птичка-синичка будет выклевывать ему зрачки. Узнают Санька, родители, начальник милиции — спохватятся… Или утопиться можно. Тело на отмель вынесет, замоет. Кололо у Кирилла в глотке, будто ему туда еловую лапу запихали. Горькая еловая лапа дышать мешала.

Кирилл повернулся на спину и, жмурясь от дождя, стал смотреть в небо. Небо походило на застиранный холст с серыми затеками, без голубых прорех. Он представил себя, умирающего, на камне под этим небом, обнимающим бесконечную землю; представил землю — тяжелый шар, опутанный гремящими магистралями железных дорог и потаенными тропами; подумал о том, как легко ему, безвестному и незаметному, затеряться среди этих дорог и тропинок, если бы не предал его друг Санька, а те, кто поставлен людьми охранять и ловить его, чудесным образом забыли бы о нем. Как о мертвом.

Стучит по иголкам дождь, шныряет по тайге вороватый ветерок. Тонко ноют хилые лиственницы. Тревожно шушукаются приземистые елки. Скулит бурундук. Поет тайга.

«Не меня ли отпевают?» — жалостливо подумал Кирилл, и вдруг услышал быстрые, тяжелые шаги. Бежали они за кем-то, догоняли.

Эх, обернуться бы бурундуком, мышью-каменушкой, еще чем помельче! Совсем пропасть! Кирилл скатился с останца, в кровь изодрав локти, упал в мох, в сырую зеленую кашу, и очутился перед Санькой, таким же мокрым, испуганным, запаленным.

Санька, отдышавшись первым, сказал:

— Я тебе пожрать принес. Живем!

— Живем, — согласился Кирилл, с облегчением и легким разочарованием вспоминая воображаемую свою, художественную смерть.

Санька высыпал вермишель на камень, рыбу сложил рядом. Кирилл схватил горсть вермишели, захрустел, зажевал.

— Рыбу поделим поровну, а лапши жри, сколь хочешь, — рассудил Санька.

— Да, лапшу надо сейчас всю съесть, а то раскиснет, — понял по-своему Кирилл и загреб вторую горсть.

— Какого лешего сейчас? Нам еще идти и идти!

— В какую сторону?

Санька задумался.

Окрестной географии они, конечно, не знали. Вилюйская тайга тянулась на север — до Полярного круга, на юг — до китайской границы. Городишки и поселки раскиданы редко, добираться до них даже с картой нелегко, да и люди в городишках все на виду: их, пожалуй, вообще лучше обходить стороной.

— Про нас уже везде сообщили, наверное, — тоскливо сказал Кирилл.

— Это дураку ясно.

— Саня, а что будет, если поймают?

— Не знаешь, что ли? — Санька, наевшись рыбы, снова чувствовал себя бывалым и страшным. — Добавят на всю катушку.

— Значит — сколько?

— Лет восемнадцать.

— Саня, что ты, это же вся жизнь пройдет!

— А не бегай, — наставительно заметил Санька.

Кирилл положил обратно недоеденную вермишель. Дождь поливал ее, превращая в вязкую кашу.

— Жуй, добро пропадет! — прикрикнул Санька. — Подыхать будешь, вспомнишь эту вермишель.

— Подыхать? — задумчиво переспросил Кирилл.

Он вдруг улыбнулся. Санька пристально взглянул ему в глаза. Он не любил чокнутых, непонятных людей, от которых неизвестно чего ждать, а Кирилл был явно из таких. Конечно, товарища в бега надо заранее выбирать, да ведь тут случай…

— Саня, ты вот эту песню помнишь:

«Сегодня решил я покончить с собой…»

— Не вой, зануда. Я и так знаю, что ты тронутый.

— Нет, ты мне скажи, ее кто написал?

— Откуда я знаю?

— А как ты думаешь, он жив?

Санька помолчал. Лицо у Кирилла снова было серьезное, нормальное.

— Саня, а ведь он живой!

— Мало ли гадов на свете.

— А поверить трудно.

— Ну, я не больно и верю… А что?

— А то, что я не хуже могу сочинить.

Санька терпеливо вздохнул. Он, конечно, видел в своей жизни всяких субчиков и привык к тому, что у каждого своя блажь. Люди, обиженные на жизнь, любят потрепаться о своих загубленных талантах. Это даже интересно иногда. Но всему свое время. Сегодня, например, не обязательно говорить об этом. Сегодня надо спасаться и сухой ночлег искать. А этот хилый, словно не понимая положения, нацелился на долгий душевный разговор.

Кирилл удобно уселся, вытер губы и с эдаким застенчивым видом, словно через силу, спросил:

— Помнишь, у меня тетрадь отобрали?

— Нашел время…

— Стой. Я еще не хотел говорить вам, что в ней.

— Больно надо. Ты все стишки писал.

— Нет, это мой дневник был, Саня.

— Ну и что?

— Я психанул тогда и говорю: дневник я все равно вести буду, у меня с детства привычка такая. А потом — не стал: лень, обстановка неподходящая, да и на кой черт? Сколько меня потом обыскивали, помнишь?

— У меня из-за тебя, дурака, карты отобрали и три пачки чаю. Якобы не положено.

— Карты? Новые купим, Саня, атласные! И чаю — индийского, высший сорт!

— Цейлонский лучше, — намекнул Санька.

— Ладно… И вот — слушай: они до сих пор думают, что я дневник куда-то