в руке стакан с тяжёлым дном. Аромат британского виски, какой-то очередной дорогущей марки, приятно щекотал моё острое обоняние. Первый глоток частично остудил голову, эмоции больше не скакали галопом, но чтобы полностью подавить свою новую, частично драконью природу, пришлось опустошить один за одним четыре стакана.

Статс-секретарь государя, обновляющий напиток, только бровь приподнял, а сам государь тихо хмыкнул. Вообще после случившегося помощник императора не слишком одобрительно на меня поглядывал, но убивать больше не спешил.

— Не ошибусь в своих предположениях, если скажу — дело в твоих изменениях? — спросил Михаил Петрович, причмокнул губами после глотка виски. — Понимаю, что мои слова о малютке Розали могли разозлить, но ознакомившись с твоим досье… ты бы не напал. Не твой профиль.

Лгать после того, как он прямо заявил, что способен почувствовать обман было бы максимально глупо. Нет, я вполне мог бы попытаться провернуть нечто такое, но… зачем? Смысл?

— Да, — для виду скривился я, будто испытывая некоторый стыд. — Целители провели много исследований, но не на всё смогли найти ответы. У меня уже случались вспышки после того случая, — и это была правда, вот только там всё прошло гораздо легче. Поэтому и не придал значение, списав всё на некоторую моральную усталость после войны с Хаосом в Японии. — Приношу свои извинения за это, Михаил Петрович.

— Пустое, — усмехнулся государь и, скосив на меня взгляд, спокойно, будто рассуждая о погоде, добавил: — Будь сегодня приемный день, мне бы пришлось тебя наказать, Костя. Слуги Кремля будут молчать о случившемся, в их верности нет сомнений, других тут не держат, да и гвардия тоже. Но увидь подобное кто-то из аристократов, то поползли бы слухи, а следом…

— Я понимаю, — кивнул я, верно истолковав недосказанность. — Что позволено юпитеру не позволено быку.

— Верно. Власть — это не только способ диктовать кому-то свою волю, но и необходимость иметь право на неё. При власти нет места слабости, малодушию, есть лишь необходимость держать её в руке всеми способами. И как бы я не хотел избежать в твоём случае наказания, оно бы непременно последовало, будь у нас болтливые свидетели. И это наказание было бы суровым, Костя.

— Казнь?

— Ну почему же столь категорично, — пожал он плечами. — Отправил бы тебя в Сибирь лес валить лет на… много. Но и у этого решения тоже были бы последствия. И не только касающиеся тебя. Они у всего есть, Костя. Ты ещё молод, хоть умён и силён, но тебе предстоит многому научится. Начал ты неплохо, твои успехи мне нравятся, но ты должен понимать… одна ошибка. Один случай. И всё это может исчезнуть.

Тут не поспоришь.

— Благодарю, что объяснили, Михаил Петрович, — признательно кивнул я, хотя нового он ничего лично мне не сказал.

— Раз с этим закончили, — приподнял он пустой стакан и статс-секретарь тут же его обновил на два пальца. — Поговорим теперь о другом. Про Орден я тебе частично рассказал, но без подробностей. Но об этом позже, сейчас я хочу услышать, как ты собираешься вернуть мою племянницу.

Я не спешил с ответом, взвешивая все За и Против. Смотрел на внутренний двор Кремля, за которым скрывался парк. Два дня в неделю, в выходные, обычные граждане Империи могли там гулять, это была своего рода доступная зона, но всё же в некоторой степени ограниченная. В такую погоду — тучи стали ещё гуще, а ветер приносил запах скорого дождя — вид открывался неплохой.

— Перед тем, как ответить, скажите — вы полностью доверяете этому человеку? — без желания оскорбить спросил я, а статс-секретарь за нашими спинами тихо фыркнул.

— Абсолютно, — не помедлив ни секунды, сказал Михаил Петрович.

— В таком случае, чтобы вы понимали, надо сделать отступление. Что вам известно о самой концепции души?

Государь нахмурил густые брови, пригубил виски и задумчиво бросил:

— Все исследования в этом направлении и знания, оставшиеся после Падения Богов, говорят о том, что душа нерушима. Это плотный сгусток энергии неизвестной природы, сохранивший в себе слепок сознания владельца. Каким-то образом в последствии душа очищается от воспоминаний и… уходит. На сегодняшний день людям удалось найти способ привязки души к предмету, артефакту, как с Розали.

— В целом верно, — повёл я плечом, а император повернул голову и посмотрел на меня очень внимательно. — Но это не всё. Да, душа нерушима, её невозможно разорвать или отрезать от неё кусок. Но на неё можно влиять. Можно перекроить не саму суть, а изменить… поверхностную основу. Чтобы проще объяснить, представьте себе душу в виде сосуда с ядром. Ядро и сам сосуд — одно целое, но именно из-за этого ядра душа нерушима. Именно оно не даёт сделать с ней то, что я сказал.

— Но если сосуд нельзя разрушить, его можно изменить? Именно это ты сделал с Розали? — с некоторой угрозой спросил он.

— После того, как Хаосит напал на меня в Корпусе, — не обратил я внимание на его тон и продолжил. — Она сильно пострадала. Хаос губителен для души. Он не способен её разрушить, но способен перекроить, извратить, изменить. И хуже всего — он способен душу поглотить. А теперь, обладая этим знанием, представьте себе это поглощение и неразрушимость души.

Воцарилась тишина. Император крепко задумался, я не спешил продолжать, а от статс-секретаря за спиной сквозило мощным таким скепсисом. Архимаг сразу понял, что я хотел сказать. Да и государь тоже, но он ещё сомневался.

— Ты не врешь, но это звучит… сложно поверить, — со вздохом покачал он головой. — Ты говоришь о том, что поглощенные Хаосом души вечность томятся в нём и страдают. Тысячелетия агонии. Откуда тебе это известно?

А вот теперь тонкий момент. И очень значимый. Если я раскрою все карты, расскажу этому человеку кем являюсь на самом деле, то последствия… могут быть катастрофическими. В худшем случае меня банально прикончат, как неизвестную переменную и угрозу. Либо же запрут неизвестно где с конкретно понятными целями. Но и в тоже время Михаил Петрович может стать тем, кто окажет поддержку в моей борьбе с Хаосом на высшем уровне. У него в кулаке есть целая империя. Всего лишь одна, да, но в текущей ситуации это уже много.

— Потому что в отличие от людей, Боги, при определённых условиях, могут обрести перерождение, — принял я