девок унесут молодых. А корчуны всё раздерут и детишек уведут, — вмешалась бабуся.

— Сплюнь, бабка, — махнул кулаком староста.

— Потянем подати, — отрубил кузнец. — Детей много, скота много. Соседний хутор как эти с Чернолесья потрепали — значит, и наш черёд скоро будет.

Я слушала и соглашалась. Мы давно обжились, зажили сыто. Может, слишком сыто.

Когда мужчины встали, староста поклонился:

— Спасибо за чай, Тихон, за заботу, Дарина. Лиска. Пусть хранят ваш дом домовые духи.

Дедушка и бабушка поднялись и поклонились в ответ, повторяя те же молитвы.

Радан было хотел задержаться, но староста, от чьего взгляда ничто не укроется, окликнул:

— Пойдём, сынок, завтра ещё на ярмарку.

Когда они ушли на свои посты, я закрыла двери, потушила свечи и подошла к красному углу. Деревянные лики духов смотрели на меня неподвижно, но я чувствовала от них тепло, будто они слушают.

— Храните нас, — шепнула я. — Пусть наша деревня живёт и дальше. Пусть холод обходит нас стороной.

Глава 2

Глава 2

Иванов день приближался. Воздух звенел, духи звали, трава под пальцами становилась горячей, будто впитывала силу солнца. Девицы готовились к празднику, каждая собиралась по-своему, и мне тоже нужно было пополнить заготовки.

Я решила заранее собрать ароматные травы для бани: мяту, чабрец, душицу. Считалось, что они очищают тело и усиливают женскую притягательность, да ещё и нечисть отгоняют. На поле нарвала васильков и ромашки для девичьих венков, чтоб на Купалу светиться красотой.

По бабушкиной просьбе я в этот день далеко не отходила. Лес снова рубили мужики, и бабуля причитала с самого утра: «Разбудят, Лиска, абы кого, а ты в лапы попадёшь».

Я посмеялась, но в лес идти не хотелось и мне самой. В воздухе было что-то неспокойное, словно сама земля прислушивалась к нам, наблюдала.

Но и на поле я не нашла спокойствия. Мужиков вышло много, и некоторые смотрели на меня так, что хотелось спрятаться за корзину.

Я была уверена в том, что прохвост Тарак опять языком молотит. Он как всегда шустрый, громкий, без стыда и совести. Вместо того чтобы траву косить, доски носить и кострища закладывать, он глазел на меня во все глаза и через пол-поля выкрикивал:

— Как же так вышло? Бабка твоя черноглазая, черноволосая в молодости была, дед тоже, волосы как смоль. А внучка, посмотри, локоны белее пшеницы!

— В отца пошла, — ответила я терпеливо.

— Да кто его видел? И на мать бы твою поглядеть… — прокричал он, воодушевленно хватаясь за разбитое сердце.

— Успеешь, — огрызнулась я.

Но Тарак только ухмылялся, не понимая намек сироты.

Я ходила по краю поля, искала у деревьев любисток: девицы скоро придут за отварами. Каплю в купель нужно добавить, и будешь сердцу мила и красотой привлекательна для нужного взгляда.

— Эх, всё заготовки делаешь? — донёсся до меня голос Тарака, приторно сладкий. А пальцы его достали листочек травы. — Для меня в купели купаться пойдёшь? Мне ты и так люба. И без ваших колдовских штучек.

— Я лекарка, — сухо ответила я. — Продавать буду.

— Так себе-то оставь немного отварчика, — хмыкнул он и вдруг ловко выхватил из-за уха прядь моих волос. — Нечего противиться. Кому ты такая нужна? Я вот, смотри, благородный, и такую как ты в жёны готов взять.

— Какую такую? — спросила я, зная, что ничего умного не услышу.

— Да какому мужику нужна такая невеста? Для деревни лекарка — хорошо. Но сколько мужских тел ты видела! Ладно бы одним глазом, да руками трогаешь… А травы ваши, сами знаете, от чего девкам помогаете, чтоб подол не тянул. Всё не так это… Коли боги пошлют…

Слова резали хуже ножа. Я замахнулась: ладонь уже чувствовала будущую пощёчину. Но он поймал мою руку налету, и так довольно смотрел, что в глазах у меня защипало.

Я вырвалась, отшвырнула руку, будто обожглась, и что есть силы побежала домой. Ноги путались в траве, и слёзы струились по щекам.

— Сто-ой! — крикнул Тарак. — Я ж не хотел! Я просто…

Но я не слушала. Обидно было до боли. Сколько раз к нам приходили девицы и просили трав этих обережных, чтоб с такими как он на свидания ходить. А сколько невест приходили за травой от боли, боялись. Мы с бабушкой их не осуждали, но и никогда не брали грех на душу. Помогали только.

А его язык… как помело. Распускает слухи, будто ему за это платят.

* * *

Я уже почти добежала до крыльца: три шага, и я бы была в тепле, под крышей, в безопасности… Но не успела. Чьи-то сильные руки схватили меня сзади, прижали к себе. Ладонь легла на мой рот, заглушая крик, и сильные руки резко потащили меня за забор, туда, где не увидит ни одна душа.

Сердце упало вниз: Тарак осмелел?

Слезы высохли одно мгновенье. Я рванулась, отбивалась как могла. Корзина с травами вылетела из рук, васильки рассыпались по траве. Я вцепилась ногтями в чужую руку, брыкалась, что есть сил, и со всей дури наступила босой ногой на его пальцы в кожаных сапогах. Обидчик охнул, хватка ослабла и я уже замахнулась, чтобы ударить.

— Лиска… Лиска, что за бес в тебя вселился⁈

Я замерла. Голос был знакомым.

— Радан? — выдохнула я, оборачиваясь и всё ещё тяжело дыша.

Он стоял передо мной, потирая руку, в которую я почти впилась когтями и зубами.

— Хотел с тобой поговорить… наедине, — сказал он, глядя на содранную кожу на предплечье. — И что мне теперь сказать отцу? Что на меня дикие коты набросились в лесу?

— Про кота не говори, — фыркнула я, убирая с лица выбившуюся из косы прядь. — Баюн тебя бы съел. Скажи… что ветки крыжовника, если спросят.

Я не смотрела на него, всё ещё злилась, но от такого объяснения мне стало смешно. Что я уверенно подняла глаза и посмотрела на Радана, он улыбнулся уголком губ с легкой иронией, но ни радость, ни веселье не коснулись его глаз. Он собирался говорить о серьёзном.

И я только теперь смогла его рассмотреть: на нём была парадная рубаха, шитая серебристыми нитями, кожаный красный пояс, плотные тёмные штаны. Такой нарядный, он казался мне чужим, городским, не сын старосты, а словно старший сын князя или вовсе сам