переложить вину на таксиста, на погоду, на дорогу, на что-то ещё. Но не этого. Не прямого, безоговорочного признания своей вины.

Я отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Внутри всё кипело, но сил на скандал уже не было. Только тупая усталость, разливающаяся по телу тяжёлым свинцом, и где-то глубоко — страх. Страх, что мы не успеем. Что отпуск, который мы так долго планировали, рассыпается в прах. Что подруги улетят без нас, а мы останемся здесь, в этом холодном декабрьском городе, с осколками надежд и билетами, которые никто не вернёт.

— Ольга, да? — услышала я его голос.

Я вздрогнула. Не от холода — от того, как он произнёс моё имя. Мягко, с какой-то странной осторожностью, будто пробовал на вкус.

— Откуда вы знаете?

— Ваша подруга кричала ваше имя, когда её загружали в скорую. — Он сделал паузу. — Она очень за вас волновалась.

Я промолчала. Ком в горле мешал говорить.

— Меня зовут Андрей.

— Мне всё равно, — ответила я, не оборачиваясь.

И это было правдой. Мне было всё равно, как его зовут, сколько ему лет, чем он занимается и сколько зарабатывает. Он был для меня не человеком — функцией. Виновником. Препятствием на пути к счастью, которое мы так долго строили.

Сзади послышался шум подъезжающей машины. Я обернулась — ещё одна машина ДПС. Наконец-то.

Я сделала шаг в сторону полицейских, чувствуя спиной его взгляд. Он не двинулся с места, но я кожей ощущала этот взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто он пытался прочитать что-то на моей спине, написанное невидимыми чернилами.

Я почти дошла до служебной машины, когда услышала:

— Ольга. Я всё равно всё оплачу.

Я не ответила. Не обернулась. Просто продолжала идти, оставляя его позади — в темноте декабрьского вечера, среди осколков стекла и разрушенных планов.

Оформление заняло больше времени, чем я думала. Полицейские записывали показания, составляли схему, фотографировали повреждения. Виновник — Андрей, как же, запомнила, чёрт бы его побрал — разговаривал с ними спокойно, без тени волнения, словно участвовал в рутинной деловой процедуре. У него, в отличие от таксиста, руки не тряслись. У него, в отличие от меня, зубы не стучали от холода.

Я стояла в стороне, кутаясь в куртку, и смотрела на телефон, который то и дело вздрагивал от новых сообщений.

Женя: «Мы на посадке. Оля, ты как? Крис как?»

Маша: «Мы не можем дозвониться до Кристины. Она в какой больнице?»

Даша: «Может, нам остаться? Без вас как-то не то…»

Я ответила только Жене: «Крис в 7-й городской. Сотрясение. Я жду документы. Вы летите. Мы всё равно не успеваем. Встретимся там, когда я прилечу следующим рейсом».

Следующим рейсом. Оптимизм, который я не чувствовала. Я понятия не имела, когда мы сможем вылететь. Кристине нужен отдых, врачи вряд ли отпустят её сразу. А без неё я не полечу. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Оставить подругу в больнице, под Новый год, одну? Нет. Ни за что.

— Всё, девушка, — полицейский протянул мне бумагу. — Распишитесь.

Я расписалась дрожащей рукой, даже не читая, что там написано. Потом поймала такси — другое, целое, без вмятин и разбитых стёкол — и назвала адрес седьмой городской больницы.

По дороге я смотрела в окно на огни города. Москва готовилась к празднику. Витрины магазинов сияли гирляндами, на каждом углу стояли ёлки, люди с пакетами подарков спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, праздничной, радостной, предвкушающей чудо.

А для меня чуда не случилось.

В больнице меня пропустили не сразу. Дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и седыми волосами, долго сверялась с какими-то списками, потом сказала:

— Фролова Кристина? Вторая палата, третий этаж. Состояние стабильное, не волнуйтесь.

Я поднялась на лифте, прошла по длинному коридору, пахнущему лекарствами и почему-то мандаринами — видимо, кто-то из персонала уже украшал палаты к празднику. Нашла вторую, толкнула дверь.

Кристина лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но живая. Живая. Это было главным.

— Оля, — она повернула голову, и на её лице появилась слабая улыбка. — Ты приехала.

— Конечно, приехала, — я подошла к кровати, села на стул, который стоял рядом, и взяла её за руку. — Как ты?

— Нормально, — она поморщилась. — Голова немного кружится. Врач сказал, что если завтра будет лучше, отпустят домой.

— Хорошо.

— Девчонки… — она посмотрела на меня с тревогой. — Они вылетели?

Я кивнула. В горле снова встал ком.

— Да. Вылетели.

— А мы? — Кристина сжала мою руку. — Мы успеем?

— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю, Крис.

Она вздохнула и закрыла глаза.

— Какая же дрянь этот тип, — сказала она тихо. — Чуть не угробил нас из-за своей встречи.

— Согласна.

— И вид у него был такой… самодовольный. В костюме дорогом, с телефоном, как у статуи.

— Я заметила.

— А ты заметила, что он на тебя смотрел? — Кристина приоткрыла один глаз.

— Что? — я не поняла.

— Когда скорую ждали. Он на тебя смотрел. Не на машины, не на полицию, не в телефон свой. На тебя.

— Тебе показалось, — отрезала я. — У тебя сотрясение, у тебя всё может казаться.

Кристина хмыкнула, но спорить не стала. Только сжала мою руку сильнее.

Мы сидели молча. За окном больницы светились окна других палат — в них тоже были люди, чьи праздники отменились, чьи планы разрушились, чьи жизни пошли не по намеченному пути. Мы были одни из многих, но это не делало нашу боль менее острой.

Я достала телефон. В чате подруг было уже больше пятидесяти сообщений — Маша, Женя, Даша писали по очереди, переживали, спрашивали, предлагали остаться, требовали ответов. Инга, та, что не смогла вылететь из-за работы, тоже подключилась, писала, что если что, она готова приехать к нам в любую минуту.

Я ответила всем коротко: «Крис в порядке. Я с ней. Вы летите. Мы найдём способ прилететь позже. Всё будет хорошо».

«Всё будет хорошо».

Я врала. И знала это. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву.

Потом я открыла приложение с новостями, чтобы отвлечься, и наткнулась на сообщение о нашем рейсе — Москва — Пхукет, вылет 23:55. Заголовок гласил: «Рейс вылетел по расписанию, на борту 189 пассажиров».

Я прочитала это дважды, потом закрыла приложение.

Мы не успели. Мы не успели на этот самолёт.

И в тот момент я ещё не знала, что это «не успели» спасёт нам жизнь.

Я просто сидела в больничной палате, держала за руку подругу, смотрела на капельницу и думала о том,