лайнер мог изменить курс перед исчезновением. Рассматриваются все версии, включая техническую неисправность и человеческий фактор».

— Ничего, — сказал Сергей Петрович. — Опять ничего.

— Это пока ничего, — возразила Елена Анатольевна. — Значит, ещё не нашли. А не нашли — значит, есть надежда.

— Есть, — поддержала её Инга. — Всегда есть надежда.

Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль: мы не сдадимся. Мы будем ждать. День, два, неделю, месяц — сколько понадобится.

Мы будем ждать.

К девяти вечера родители начали расходиться. Прощались молча, обнимались на пороге, сжимали руки, обещали звонить и писать в чат.

— Оленька, — Татьяна Ивановна задержалась у двери. — Ты не вини себя. Слышишь?

— Слышу, — я кивнула, хотя чувство вины никуда не ушло.

— Это не твоя вина. И не Кристины. Это судьба.

— Судьба, — повторила я.

— Мы справимся, — она сжала мою руку. — Мы сильные.

— Сильные, — согласилась я.

Когда все ушли, мы с Кристиной и Ингой остались на кухне. Пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, молчали.

— Что будем делать завтра? — спросила Инга.

— Встретимся снова, — сказала я. — Будем ждать новостей. Искать информацию. Звонить в авиакомпанию, в МЧС, куда угодно.

— Думаешь, это поможет? — спросила Кристина.

— Не знаю, — я честно посмотрела на неё. — Но мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать.

— Согласна, — кивнула Инга. — Я завтра с утра начну обзванивать все инстанции. У меня есть знакомые в МЧС, может, что-то узнаю.

— А я поеду в аэропорт, — сказала Кристина. — Может, там есть информационный центр для родственников. Или что-то вроде.

— Я с тобой, — сказала я.

— Нет, — Кристина покачала головой. — Ты останешься здесь. На случай, если кто-то из родителей приедет. Или позвонят. Надо, чтобы кто-то был на месте.

Я хотела возразить, но поняла, что она права. Нужно распределить силы. Это не на один день.

— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.

Мы допили чай, и Инга уехала домой. Кристина осталась ночевать у меня — мы не хотели быть одни. Не в эту ночь.

Мы лежали в темноте, на моей кровати, как в детстве, когда оставались друг у друга с ночёвкой и болтали до утра. Только сейчас нам не о чем было болтать. Мы просто лежали, слушали тишину и думали.

— Оль, — тихо сказала Кристина. — А ты веришь в чудеса?

Я помолчала.

— Не знаю, — ответила я. — Раньше верила.

— А сейчас?

— Сейчас… — я посмотрела в потолок. — Сейчас я хочу верить. Очень хочу.

— Я тоже, — она повернулась ко мне. — Давай верить. Вместе.

— Давай, — я взяла её за руку.

Мы лежали, сжимая руки, и смотрели в темноту. За окном падал снег, крупный, белый, засыпая город, который не знал, что для нас этот Новый год стал самым страшным в жизни.

Я закрыла глаза и загадала желание.

Такое же, как вчера.

Чтобы они вернулись.

Чтобы всё было хорошо.

Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала и открыла глаза.

Кристина уже спала, её дыхание было ровным и спокойным. Я смотрела на неё и думала о том, что мы должны держаться. Ради них. Ради тех, кто сейчас там, над океаном. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто надеется.

Мы должны быть сильными.

Мы будем.

Я взяла телефон, открыла наш чат. Написала одно сообщение, которое увидят все пятнадцать человек завтра утром:

«Спокойной ночи. Мы вместе. Мы ждём. Мы надеемся».

Отправила.

И в темноте, под ровное дыхание спящей подруги, я позволила себе поверить, что завтрашний день принесёт хорошие новости.

Что они найдутся.

Что всё будет хорошо.

Что чудеса всё-таки случаются.

Глава 3

Следующие два дня слились в один бесконечный, серый, тягучий ком.

Мы жили по расписанию, которое сами себе составили: утро начиналось с обзвона авиакомпании, МЧС, всех возможных инстанций, которые могли знать хоть что-то о поисках. Днём — встречи у меня дома, где собирались родители, Инга, Кристина, Лера, иногда приходили другие родственники, знакомые, кто-то приносил еду, кто-то — новости, которых не было. Вечерами мы сидели на кухне, смотрели новости, читали ленты, ждали.

Ждали.

Это слово стало нашим девизом, нашим проклятием, нашей молитвой.

Я почти не спала. Сон приходил урывками — час здесь, два там, и всегда с тяжёлыми, липкими снами, в которых я бежала по бесконечному аэропорту, пыталась догнать улетающий самолёт, но ноги не слушались, а голос пропадал, и я только открывала рот в беззвучном крике.

Просыпалась я в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первое, что делала — хватала телефон, проверяла новости.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Поиски продолжались. Обследовали акваторию. Нашли какое-то маслянистое пятно на воде. Потом оказалось, что это не имеет отношения к самолёту. Потом нашли обломок крыла — но он принадлежал другому лайнеру, потерпевшему крушение год назад. Потом были версии: техническая неисправность, ошибка пилотирования, теракт. Потом версии опровергали. Потом говорили, что поиски расширяются. Потом — что погода ухудшается, и операция может быть приостановлена.

Каждый день приносил новую порцию надежды, которая разбивалась о холодную реальность.

На третий день, второго января, я проснулась от того, что телефон зазвонил.

Было восемь утра. В комнате ещё царил полумрак — зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Кристина спала рядом, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным и спокойным. Я не стала её будить.

Потянулась к тумбочке, взяла телефон, бросила взгляд на экран.

Неизвестный номер.

Я поморщилась. За последние дни мне звонили десятки неизвестных номеров — журналисты, волонтёры, просто неравнодушные люди, которые хотели «выразить поддержку». Я понимала, что они хотят как лучше, но каждый такой звонок был как нож в сердце. Каждый раз, когда я видела незнакомые цифры, моё сердце на секунду замирало в надежде — а вдруг это они? А вдруг нашлись? А вдруг звонят от них?

А потом следовало: «Здравствуйте, это корреспондент „Новой газеты“, могу ли я задать вам несколько вопросов?» Или: «Здравствуйте, я представляю волонтёрский центр, мы организуем сбор средств для семей пропавших пассажиров». Или: «Здравствуйте, я хочу сказать, что я с вами, я молюсь за ваших близких».

Я научилась отвечать вежливо, но коротко. Нет, я не даю интервью. Нет, спасибо, в сборе средств мы пока не нуждаемся. Да, спасибо за поддержку, это очень важно.

Но сейчас, в восемь утра, когда я ещё не успела выпить кофе, когда сонная тяжесть ещё не отпустила тело, у меня не было сил на вежливость.

Я сбросила звонок.

Телефон затих на секунду, потом снова зазвонил.

Тот же номер.

Я снова сбросила. Внутри