— Потом расскажу, — без энтузиазма проговорила Ия, обреченно уставилась на Гаечку, машущую ей рукой.

Видимо, эта девочка — интроверт, незнакомые люди ее пугают, а толпа незнакомых подростков, которая куда-то тащит – тем более.

— Ой, Киселева опять киснет! – крикнул парень того же возраста. – Меня возьмите вместо нее, раз ей не хочется!

Зыркнув на него недобро, девочка ускорилась, остановилась возле Гаечки. Саша ей улыбнулась. Ия стояла спиной, но я был уверен, что она не улыбается, сверлит Сашу взглядом. Просто девчонка из категории вредных высокомерных заучек, которых никто не любит, потому что они не дают списывать.

К Илоне подошел Валентин Николаевич, что-то спросил, посмотрел на меня, кивнул, пожал руку Наге, и они отошли в сторонку. Потом Илона подозвала меня, попросила кодекс клуба, чтобы директор московской школы посмотрел его еще раз.

Наш дрэк начал гнать зевак в сторону школы, но они уходить не хотели. Чума так вовсе не решался выйти, выглядывал из-за забора и, как только главный цербер удалился, вылез, вразвалочку подошел не ко мне, не к Илье или кому-то из одноклассников – к самому крутому чуваку – Тимофею. Пожал его руку и остановился возле него с таким видом, будто они сто лет знакомы.

Однако он Тиму интересен не был. Сообразив, что это может раскрыться, Чума направился к тому, кто его точно не прогонит – ко мне. Идет, а сам на оставшихся москвичей поглядывает – смотрят ли? Оценили ли?

Но порисоваться Чуме не дала Илона Анатольевна, обрушилась, наговорила комплиментов, принялась расспрашивать, как он учится, чем живет.

— Тройки и четверки! – с гордостью заявил Юрка. – Мне тетя Алла этих, как их… репетиторов по математике наняла. Тяжко было, ваще. Потом втянулся. Какой там гулять! Да там не погуляешь. Вот, сюда приехал. Тут Егор, Пашка. Море тут!

Его по спине похлопал Памфилов:

— Шел бы ты на ужин, Юрка. Все равно понтоваться не перед кем.

Лихолетова гаркнула ему на ухо:

— Да! – И протянула стакан воды Тимофею, который его тотчас опустошил, а Рая смотрела на него с умилением.

Я бы сказал — как бабушка, которая смотрит, как любимый внучек насыщается. Вот вроде фигуристая девчонка, яркая, но женственность у нее со знаком минус, совершенно ничего привлекательного, горластая, как чайка. У Тимофея уже есть любовь, и он к Раисе совершенно равнодушен.

Мечта сбывается, и не сбывается. Любовь приходит к нам порой не так…

И остается незакрытым гештальтом, который заставляет взрослых людей бросать семьи, чтобы осуществить то, что в юности побоялись.

Вспомнилась Вера. Вот интересно, как я на нее отреагирую через десять лет, когда приеду на вечер встречи выпускников. Посмотрит ли она на меня не как на талантливого мальчишку, а как на мужчину? Буду ли я желать ее так же страстно? Ей будет тридцать восемь, мне – двадцать пять.

Стоп! Хватить об этом думать. О самолетах думать надо. Может, к тому моменту я встречу ровесницу, которая будет достаточно развита, чтобы заинтересовать меня.

Сапиосексуал – так называется человек, которого в противоположном поле возбуждает разум. Пока мои современники и слова такого не знают.

Безумно, просто до головокружения захотелось увидеть Веру. Наверное, даже сильнее, чем нырнуть в холодную воду. Аж тело отреагировало.

— Народ, который час? – спросил я.

— Без двадцати шесть, — отозвалась Илона Анатольевна, и я предложил:

— Давайте на море сгоняем, а то пот течет, мозги плавятся. К морю бежать пять минут. Пятнадцать – чтобы окунуться и обсохнуть. Еще пять – и мы здесь. Время останется!

— Гоните, только быстро, — улыбнулся Нага Амзатович. — Я жду здесь.

Вопя и улюлюкая, ватага подростков забыла об усталости и ломанулась к морю, как стадо буйволов, распаренных солнцем саваны.

Выбежали из школьного двора, перебежали проезжую часть.

Навстречу шел мужчина с двумя доберманами на поводках, я притормозил, опасаясь, что собаки кинутся, крикнул нашим:

— Стоять!

Но по дороге проехал грузовик и заглушил мой крик, стадо не остановилось. Мужчина вовремя среагировал, вцепился в ошейники. Собаки кинулись, рванулись вперед, но в шеи впились ошейники, а хозяин устоял, удержал псов, только обложил нас вдогонку матом.

Пританцовывая на горячих камнях, мы сорвали с себя мокрую одежду и один за другим, поднимая пенные брызги, упали в море. Я наконец осуществил то, чего так хотелось: нырнул на глубину, в ласковую прохладу, обхватил камень, поросший бурыми водорослями, и замер, глядя на солнечные блики, танцующие на дне.

Скоро мы вернемся, и будет ясно, сработал ли мой план, удалось ли мне заинтересовать москвичей.

Глава 2. Время собирать камни

Когда грелись на камнях, разомлев после такого желанного купания, я увидел хозяина с доберманами, спустившегося на берег, поймал его ненавидящий взгляд и сказал:

— Вы видели этого демона с собаками? Они чуть не сорвались, когда мы бежали.

— И хрен на него, — отмахнулся Памфилов.

Будто сообразив, что разговор о них, собаки уставились на нас, напряглись, одна рванулась в нашу сторону, залаяла. Ян поддержал мою мысль:

— Хрен не хрен, а они злобные, и их две. Запросто могли бы порвать.

— Откуда он вообще тут взялся, — проворчала Гаечка. – Наверное, он бздых, у него рожа облезла.

— Кто-о? – переспросил Ян.

— Ну, бздых, приезжий то есть, — объяснила Гаечка. – Мама так их называет.

— И я бздых? – вызверился на нее Кабанов. – Мы с Челябинска приехали, когда мне шесть лет было. Бздых, да?

Гаечка не ожидала такого напора, смутилась, но быстро нашлась, что ответить:

— Бздых – дурная, серливая, шумная вредная отдыхайка. Не какая угодно, а злопакостная, которая жить мешает.

— Агрессивная собака должна быть в наморднике, — прогудел Димон Чабанов, провожая взглядом бздыха. – Е-мое, вы гляньте, он этих драконов отпускать собрался! Тут люди купаются!

Ян кое-что вспомнил и спросил:

— А где канализация в море впадает?

— Вон там, — махнул рукой я. – В середине берега ручеек лужу сделал, если мимо пройдешь, увидишь и почуешь — воняет жутко. Лужа в землю впитывается, вот это и есть она.

— То есть дерьмо на берегу оседает? – уточнил Рамиль и передернул плечами. – Что-то расхотелось купаться.

— Отпустил собак, — проговорил Чабанов, следивший за отдыхающим. – Хорошо не на берегу, а на холм поднялся.

Жара стояла такая,