холл, и мы тут же принялись обсасывать произошедшее. Из наших одногруппников тут не было четверых: Короба — тот, понятное дело, в больнице, обоих Грибов — надо думать в тюрьме, и собственно нашего героя Совёнка. Вопрос в том куда подевался последний? Думается мне, что его сейчас особенно тщательно опрашивают, со всякими там полиграфами и прочими машинами по выявлению правды, а также со всякими синхрофазотронами, чтобы выявить в нём экстрасенсорную составляющую. Ведь многие из нас видели, как вспышку при ударе, так и когда он кровь останавливал у короба. Ну да, камеры ничего такого не зафиксировали, но мы-то точно видели! Все высказывали свои предположения на эту тему, забавнее всего была мысль у Тучи, как это ни странно:

— А может у Гриба искры из глаз посыпались?

— Игорь, это фигуральное выражение, никакие искры из глаз не сыплются. Это фразеологизм.

— А что же тогда за вспышка была?

— Думается мне, что на этот вопрос нам сможет ответить только сам Совёнок. — Высказал я тогда свою точку зрения. — Кстати, вы обратили внимание, как он изменился в этом году? Держу пари, что с ним что-то произошло летом. Или током шибануло или головой ударился, отчего открылись паранормальные способности.

— Точно, я фильм видел такой. — Поддержал меня один Питонов. — Там чуваку в башку метеоритом шваркнуло, и он стал думать гораздо быстрее, а ещё от раздражения зеркало разбил силой мысли.

— Я тоже видел, он потом ещё копыта довольно шустро откинул. Интересно, нашего Совёнка в мрачных КаГэБэшных подвалах не запытают до состояния овоща?

— Ну сейчас всё-таки не тридцать седьмой, да и он герой, как ни крути — Коробу жизнь спас, остановив кровь, да и нам тоже, обезвредив этого психа. Нет, ну надо же было так двинуться на Витальцевой, что даже крыша совсем потекла! Кто бы мог подумать. Не, ну так-то она очень даже неплохо марку держит, но зачем же с кукухой прощаться?

— Да ладно, все вы на её парах слюнями пол заливаете! — внезапно уравняла нас староста.

— Вот только попрошу без обобщений! — Невольно вырвалось у меня. — Не надо путать моё эстетическое наслаждение красотой красивой женщины и банальное вожделение у прочих!

— Ну ни хрена себе ты загнул! — Тут же вызверился Туча. — Ты, значит, один эстет, а мы все быдло, пускающее слюни и мечтающие залезть к Витальцевой в трусы?

— А что, ты бы отказался? — подначил его я.

— Да! — гордо ответил Игорь.

— Хорошо, тогда тебя я вычёркиваю.

— Погоди, погоди. Откуда это ты меня вычёркиваешь?

— Да тебе уже не важно. Ты же сам отказался.

— Нет уж, постой, давай-ка разберёмся.

Тут я не выдержал и заржал. А вскоре и остальные присоединились к смеху. Это здорово сняло напряжение. Смеялись мы минут двадцать. При этом каждый раз кто-то припоминал: «Не могу: 'Вычёркиваю!». Спустя пару секунд кто-то вспоминал другую часть нашего диалога, и ржач возобновлялся с новой силой. Наконец, все отсмеялись.

— Как вы думаете, а Витальцевой будет хоть что-то за всю эту историю? — Внезапно спросила Леночка.

— По-хорошему, за такое следует увольнять. Но есть очень большой шанс, что она как-то сможет выкрутиться. Но опять же эта история прогремела на всю страну, а где была в этот момент она? Правильно — неизвестно где, а должна была сопровождать нас.

— Вот только тогда бы у Гриба башню вообще бы оторвало, если бы она была там!

— Да уж, что у этого психа в голове творилось — вообще непонятно.

— Поскорей бы домой!

— Это точно…

Вот только к нашим высказываниям как-то совершенно не прислушались и мариновали нас ещё шесть дней, а может нас и вовсе никто слушал. Хотя последнее маловероятно, ведь спецслужбы недаром свой хлеб с малом едят, должны хоть что-то нарыть. Они и продолжали копать, периодически по новой таская нас на допросы для выяснения всё новой информации. Больше всего доставалось Леночке, ведь она староста, ну это если не считать самого Совёнка, которого мы так до отъезда и не увидели.

Когда нас стали собирать в автобус, мы от счастья едва сами не засветились, правда только в фигуральном смысле, как тогда сказала Леночка Туче. А то не хватало, чтобы ещё и нас начали сканировать всякими приборами!

Последним в автобус сел Агапов. Мы уж даже думали, что нас без него отправят, но нет и его отпустили. Правда в автобусе мы ехали с фсбшниками, потому к Совёнку никто с вопросами не приставал, но он явно не обольщался на эту тему, потому что нет-нет, да и дёргался, оборачиваясь на нас.

И вот поезд. Нам подали отдельный вагон, я прямо себя барином с челядью почувствовал, и плевать, что это не чисто мой вагон, но повоображать немного было приятно. Вот там мы уже оторвались на нашем товарище вовсю. Спросили у него всё, что только в голову пришло, и что приходило по мере получения ответов на вопросы, тоже спросили. Он, конечно, попытался соскользнуть с темы, мол я — не я, корова не моя. Но ему никто не поверил. А уж когда он отказался что-то рассказывать по поводу своих секретов, когда я ему предложил отказаться от условий пари, тут я понял точно: тайна есть. И я просто обязан её раскопать. Для всего благодарного человечества. Да чего там, для человечества. Хотя бы для себя самого. А что? Я для себя гораздо важнее, чем какое-то там абстрактное человечество. И почему я должен думать о нём в первую очередь? Нет, надо думать о себе любимом! А самому себе всегда хочется самого лучшего. И если Совёнок, нет лучше Димка. Так вот, если Димка, может лечить наложением рук, то такой актив из своих загребущих выпускать точно не следует. Главное, чтобы у государства не оказалась хватка посильнее. Всё-таки с госаппаратом нашей семье точно не потягаться. А тут, думается мне, будут его пасти не по-детски. И надо бы пробраться поближе к телу. И пусть я не стану ему лучшим другом, но сделать его себе обязанным просто обязан, как бы тупо это не звучало!

В городе нас встречала толпа журналистов. И Димка в испуге отпрянул, постарался спрятаться за нашими спинами, пришлось принимать удар на себя, предварительно просветив этого хитрована:

— Будешь должен!

Я смело встал на пути дорвавшихся до сенсации СМИ и вещал, отвечая на все вопросы сразу, перекрывая гвалт. Другие одногруппники помогали в меру своих сил, взяв на себя отдельных представителей журналистики. Но большая часть висела на мне, и я старался. Старался так, как никогда в жизни