кивнул падре Антонио. — Но сначала я хочу спросить тебя: ты веришь в Бога, сын мой?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я… да, падре. Конечно, верю.

— Не спеши, — настоятель поднял руку. — Это не исповедь. Мне не нужны лживые ответы. Я спрашиваю: веришь ли ты по-настоящему? Настолько, чтобы понять: иногда Господь посылает нам испытания не для того, чтобы мы сломались, а для того, чтобы мы стали тем, кем должны стать.

Я молчал, чувствуя, как слова эти проникают куда-то глубоко, туда, где я старался не открывать дверь. На войне нет неверующих, каждый, кто попал на неё, начинает верить, не все в Бога, но все верят хоть во что-то.

— Ты должен ехать на Кастовую войну, Эрнесто, — сказал падре Антонио. — Не для того, чтобы умереть или прославиться. А для того, чтобы научиться тому, чему не учат в академиях. Там, в джунглях, ты либо станешь воином, либо сгинешь. Иного не дано.

— А моя асьенда? — вырвалось у меня. — Эванс?

— Эванс пока подождёт, — жёстко ответил настоятель. — Если ты вернёшься с войны с именем и опытом, Эванс сам уберётся восвояси. Если не вернёшься… то и земля тебе будет ни к чему. Два метра каждому хватает, чтобы отправиться в другой мир. А кому и этих двух метров не достаётся…

За окном грохотал ливень. В зале было сумрачно и тихо. И в этой тишине я вдруг понял, что выбор, который мне предлагают, на самом деле таковым не является. Потому что выбора у меня нет.

— Что я должен делать, падре? — спросил я.

И впервые за весь разговор падре Антонио де Ланда улыбнулся — открыто, почти по-отечески.

— Для начала — пообедать и выспаться. Дорога была долгой, а разговор наш ещё не окончен. После обеда я расскажу тебе всё остальное. А сейчас — иди. Брат Хуан проводит тебя в столовую для гостей.

Он поднялся с кресла и, подойдя, положил руку мне на голову — тяжёлую, сухую, пахнущую ладаном и старческой кожей.

— Благословляю тебя, сын мой. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я перекрестился и встал со стула. У двери я обернулся. Настоятель стоял у окна, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. В сумраке зала его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и стены монастыря.

— Падре, — спросил я, — вы действительно думаете, что это необходимо?

Он обернулся, и на миг мне показалось, что глаза его блеснули в темноте, как у ночного зверя.

— Не знаю, сын мой. Но если не попробуешь — не узнаешь никогда. А теперь иди. И помолись перед сном. Молитва помогает думать.

Я вышел в коридор, и брат Хуан, всё такой же молчаливый, повёл меня через анфиладу комнат, через крытую галерею вдоль внутреннего двора, где дождь хлестал по каменным плитам с такой силой, что брызги долетали до самых арок.

Мы вошли в длинное помещение с низкими сводчатыми потоками и длинным деревянным столом посередине. Трапезная. Вдоль стен тянулись тёмные дубовые панели, кое-где тронутые жучком, а в торце зала висело огромное распятие — фигура Христа в натуральную величину, с запрокинутой головой и тонкими, искусно вырезанными рёбрами. Под распятием стоял небольшой столик, накрытый чистой холщовой скатертью, с двумя приборами, глиняным кувшином и тарелкой с ломтями кукурузных лепёшек.

— Его преосвященство скоро будет, — пробормотал брат Хуан и исчез так же бесшумно, как появился.

Я остался один. В трапезной было прохладно и пахло чем-то знакомым — кажется, тушёной фасолью и острым перцем. За высокими окнами, забранными частой решёткой, неистовствовал ливень, и от этого тишина внутри казалась ещё более глубокой, почти осязаемой.

Я подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Двор монастыря превратился в сплошное озеро — вода залила все дорожки, и только фонтан посредине торчал из этого месива, как тонущий корабль. Хорошо, что я успел добраться до ливня. Ещё полчаса — и я бы промок до нитки, а там и до лихорадки недалеко.

Сзади скрипнула дверь.

— Как трапеза, сын мой?

Я обернулся. Падре Антонио стоял на пороге, и в руках у него была бутылка тёмного стекла и две глиняные кружки. Обычная монастырская утварь, но в его руках всё это выглядело почти торжественно.

— Люблю смотреть на дождь, — сказал я. — У нас на асьенде это самое лучшее время. Сядешь на веранде, слушаешь, как вода шумит, и думаешь, что весь мир подождёт, пока ты никуда не спешишь.

— Хорошая привычка, — настоятель поставил бутылку на стол и жестом пригласил меня садиться. — Только мир, к сожалению, ждать не любит. Садись, Эрнесто. Проголодался, небось, с дороги?

Я не стал отказываться. Мы сели друг против друга, и падре Антонио разлил по кружкам тёмное, густое вино, пахнущее изюмом и южным солнцем.

— Из виноградников миссии в Калифорнии, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Прислали братья-францисканцы оттуда. Говорят, неплохое. Ну, с Богом.

Мы выпили. Вино действительно оказалось добрым — терпким, чуть сладковатым, с долгим послевкусием.

Брат Хуан бесшумно появился снова, на этот раз с большим подносом, на котором дымилась миска с фасолью, лежали куски жареного мяса, какие-то овощи и горка только что испечённых тортилий. Я вдруг почувствовал, что зверски голоден. С утра позавтракал в гостинице кое-как, потом до города добирался, и в городе самом пока монастырь искал, ещё разговор долгий и напряжённый, да и организм молодой, есть всегда хочется.

Мы ели молча. Я — потому что рот был занят, а падре Антонио — потому что, кажется, умел ценить тишину. Только когда тарелки опустели, и брат Хуан унёс поднос, настоятель откинулся на спинку стула, отхлебнул ещё вина и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты знаешь, Эрнесто, почему я позвал тебя? Не через дона Альберто, не через письмо, а именно сюда, чтобы поговорить лично?

— Догадываюсь, падре. Из-за Эванса. Из-за янки.

— И да, и нет, — падре Антонио покачал головой. — Эванс — это следствие. Причина глубже. Гораздо глубже.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я не торопил его. За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум.

— Ты слышал что-нибудь о Чан-Санта-Крус? — спросил он вдруг.

— О Говорящем кресте? — я пожал плечами. — Слышал, конечно. Индейцы майя молятся какому-то кресту в джунглях. Говорят, крест разговаривает