Бейтсом. В комнате сразу стало как- то просторнее, хотя дым от его сигары всё ещё плавал под потолком ленивыми сизыми облаками.

— Нет, дядя, в гостинице на окраине, — ответил я, опускаясь обратно в плетёное кресло. Оно жалобно скрипнуло, принимая мою тяжесть. — Но эту ночь провёл в монастыре. К вечеру вернусь туда, забрать письма и узнать, что делать дальше.

— Ясно, — дядя выпустил длинную струю дыма и задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигары. — Хорошо. Тогда завтра вечером жду тебя у себя дома. Переночуешь у меня. Нечего по гостиницам мыкаться, когда у тебя есть родственники.

Я промолчал, хотя про себя отметил, что дядя прав — гостиница на окраине оказалась дешёвой и шумной, с тонкими стенами и орущими животными во дворе.

— Сколько ты с собой взял людей? — спросил он, щурясь сквозь дым.

— Двоих.

— Мало, — дядя покачал головой, и его пышные усы качнулись в такт движению. — Но пусть так. Будь внимательнее к людям. Я узнаю все подробности передачи вакерос дона Бейтса и сообщу тебе.

Он сделал паузу, затянулся и продолжил.

— Когда планируешь ехать домой?

— Через пару дней. Или позже, если завтра не смогу забрать письма у настоятеля.

Дядя усмехнулся — снисходительно, как усмехаются старые люди над наивностью молодых.

— Заберёшь. У падре всё наверняка уже готово. Не такой он человек, чтобы всё делать в последний момент. У него каждый шаг просчитан на пару ходов вперёд.

Он потушил сигару в тяжёлой пепельнице из оникса и откинулся в кресле, заложив руки за голову.

— Он тоже ведёт свою игру, Эрнесто. Церковь сейчас осталась практически не у дел. У неё отобрали почти все земли, отстранили от политики, запретили церковные школы — теперь строят общественные, лицеи всякие. — Дядя скривился, будто от кислого. — Но не так- то просто вытравить веру из умов людских. То, что складывалось веками, одним поколением не исправишь. Да и не нужно это.

Я слушал внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Дядя говорил редко, но когда говорил — стоило слушать.

— Ты ведь знаешь, что я консерватор, — продолжал он, понизив голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Но наша партия бита. У власти давно либералы, ещё со времён индейца Хуареса. А Диас, хоть и метис, но лишь усугубил ситуацию — продаёт страну иностранцам, землю раздаёт, церковь душит… Но есть нюансы, с которыми приходится считаться.

— Да, дядя, я догадываюсь.

— Догадываться можно сколько угодно, — перебил он, и в голосе его послышались жёсткие нотки. — А вот знать нужно наверняка. Скажи- ка мне, Эрнесто: ты ведь не вступил во время учёбы ни в какое общество?

Я напряг память — не свою, а ту, что досталась мне вместе с этим телом и этой жизнью. Рылся в обрывках чужих воспоминаний, как в старом сундуке, но ничего похожего не находил.

— Нет, не вступал. — Я на всякий случай добавил. — А какие общества вы имеете в виду, дядя?

— Какие⁈ — дон Альберто изумлённо вскинул брови и даже головой покрутил, будто не веря своим ушам. Он снова зажёг сигару, с шумом затянулся, выдержал театральную паузу и выпустил дым — густой, едкий, от которого впору закашляться.

Я не кашлянул. За последние полчаса я успел привыкнуть к участи пассивного курильщика, хотя в комнате было душно — окно плотно закрыто, дым мог выходить только в щель под дверью, которая оказалась прикрыта наглухо.

— А какие ещё могут быть общества⁈ — дядя даже руками всплеснул. — Самые разные! Но я не имею в виду общество любителей красного вина или ценителей красивых девок. — Он хмыкнул. — Для этого дела общества не нужны, всегда найдутся и компания, и друзья, готовые угоститься за твой, а иногда и за свой счёт.

Он помолчал, давая мне осмыслить сказанное, и продолжил уже серьёзно.

— Но оставим прелюдии. Перейдём к делу. В кружок социалистов ты не вступал?

— Нет, — ответил я твёрдо. И почувствовал, что ответил правильно. В моей прежней жизни я никогда не принадлежал ни к либералам, ни к социалистам, что бы там ни пели на этот счет разные бесноватые. Я всегда оставался реалистом: жил делом, а не иллюзиями.

— Это хорошо, — дядя удовлетворённо кивнул. — Чем дальше ты от политики, тем меньше шансов в ней запачкаться. А я бы не хотел иметь племянником социалиста.

Он выпустил очередное облако дыма и прищурился, глядя на меня сквозь сизую пелену.

— А теперь ответь мне, мой смелый племянник: в каком масонском обществе ты состоишь? Не поверю, что ты, учась в военной академии в Мехико, не умудрился вступить в какое-нибудь из них. Иначе твоя карьера оказалась бы под угрозой.

Я снова полез в память. Ничего. Пустота. Всё, что я знал о масонах — какие- то идиотские байки о жидомасонах, мутные теории заговора, бред полусумасшедших стариков. Никакого реального опыта, никаких знаний.

— Не знаю, — честно признался я. — Я.… я не помню.

— Ты должен быть честен передо мной! — дядя подался вперёд, и его глаза блеснули в полумраке комнаты. — На кону твоя судьба, Эрнесто!

— Я честен, дядя. Я ничего не помню об этом.

Он откинулся обратно, и я заметил, как на миг в его взгляде мелькнуло что- то странное, то ли облегчение, то ли разочарование.

— Ладно, — сказал он наконец. — Верю. — И вдруг, словно вспомнив о чём- то, спросил. — А почему ты не пьёшь? Вино просто превосходное, между прочим.

Я усмехнулся.

— Не предлагали, вот и не пил. Разговор шёл обо мне, некогда было даже бокал пригубить.

Дядя ухмыльнулся в усы и жестом указал на чистый бокал и откупоренную бутылку, стоявшие на низком столике, между нами. Я взялся за пузатое тёмное стекло, плеснул в бокал тяжёлую тёмно- рубиновую жидкость. Вино бултыхнулось красной волной, и по комнате поплыл густой, сложный аромат: чёрная смородина, кофе, старая кожа и ещё что- то неуловимое, благородное.

Я пригубил. Напиток прокатился по языку, обволакивая терпкой сладостью, и оставил долгое, чуть вяжущее послевкусие. Выдержанное, лет пять в бочках, не меньше. Я не считал себя гурманом, но хорошее вино узнаёшь сразу — оно само говорит за себя.

— Нравится? — спросил дядя, наблюдая за моим лицом.

— Да.

— Так всё-