предсмертная галлюцинация, спровоцированная последним увлечением старухи, то история может в любой момент пойти как угодно. Мало ли на какую бабочку можно наступить. И прощай, дорогой товарищ Петр…

До свадьбы-то еще восемь лет. До монастыря — семнадцать… Хм, а может, ну его? Если подумать, оно и без царя можно напрогрессорствовать, двинуть помыслы, например, в сторону Сибири. Или вовсе в Америку, там нынче свобода, какая в самом начале двадцать первого века и не снилась…

Елена хмыкнула и медленно провела руками по лицу, ощущая гладкость кожи, отсутствие морщин. «Я в теле ребенка. Но я не ребенок. И если это не галлюцинация, то… что теперь?»

Дверь снова скрипнула, и в комнату ввалились двое мальчишек. Один постарше, лет четырнадцати, рыжий и веснушчатый, с озорными глазами, второй помладше, темноволосый, с серьезным выражением лица. Так… это у нас кто вообще? Родной брат у последней русской царицы был один. Остальные двоюродные, но о них почти не осталось никаких сведений. Так кто тут у нас?

Елена смотрела на них, и в горле вдруг встал ком. Дети ведь! Живые, настоящие. Ничего не знающие о страшной судьбе, что ждет их в будущем.

Старший тем временем шумно плюхнулся на край кровати, чуть не опрокинув кружку с отваром.

— Молодец, Парашка! Ожила! А я уж думал, тебя черная немочь унесет! Абрашка вон тоже захворал было, в прорубь-то по дурости провалился. И как ты углядела… только чуть сама не утопла. Ну да дяденька велел баню истопить, там нам обоим жарко стало. А ему еще и сидеть больно! — Он ткнул младшего в бок, а тот только странновато поморщился и вздохнул.

— С божей помощью, — пробормотала Елена, стараясь не паниковать и привыкнуть к тому, что случилось. Не каждый день сбываются бредовые выдумки про переселение в прошлое. Хорошо хоть, имя одного из мальчишек теперь известно: это ее родной брат Авраам. Судя по всему, они с Прасковьей погодки, и Абраша все же помладше. И что-то в нем есть странное. Во-первых, он время от времени очень знакомым жестом чесал нос. А во-вторых, глаза. Где она раньше могла видеть эти глаза? Причем совсем недавно… это все же бред?

Глава 2

Старший мальчишка тем временем бодро пересказывал домашние новости, разошелся не на шутку, размахивая руками:

— А федюнькинская-то, из-под поляка взятая кобыла жеребенка принесла — весь двор сбежался смотреть! Как есть племенной жеребец вырастет! Рыжий, как я, только с белой звездочкой. Дяденька говорит, окрепнет — моим будет!

Он захлебнулся от восторга и тут же перескочил на новую тему:

— Повариха Авдотья на мимохожего коробейника-то отвлеклась да людские щи сам-семь пересолила! Матушка ее чуть на конюшню не отправила. Да Степан-ключник заступился, говорит, сам съем, не пропадать же. Ну и съел — весь день потом квас хлестал, ха-ха!

Елена машинально кивала, но взгляд ее неотрывно следил за Авраамом. Тот сидел чуть поодаль, по-прежнему чесал нос — точно так же, как это делал Андрей, когда нервничал.

— А еще стрельцы у калитки дрались... — Говорливый подросток уже готов был пуститься в новые воспоминания, но тут за дверью раздался зов:

— Василий Петрович! Боярин вас требует!

Рыжий сорванец мгновенно вскочил:

— Ой, ну я побежал! А то дяденька опять за волосья...

Он шумно вылетел из горницы, оставив за собой шлейф морозной свежести — видать, сюда прямо со двора заскочил.

Петрович… двоюродный брат? Сын одного из отцовских братьев — Петра Большого или Петра Меньшого. Почему он здесь?

Ненадолго в горнице стало тихо. Потом Авраам, неловко развернувшись, явно засобирался восвояси, но Елена резко протянула руку:

— Подожди.

Мальчик замер.

— Андрей? — Ее шепот был настолько тихим, что больше походил на дуновение ветра.

Авраам дернулся, будто его хлестнули плетью. Резко обернулся. Глаза — те самые, знакомые до боли — расширились.

— Кхм... Етитьмать, Ленка?! — Он сначала вскинулся, а потом сгорбился, вдруг став совсем не десятилетним мальчишкой, а взрослым мужчиной, подавленным виной. — Это я виноват, не предусмотрел фактор мерзавца. Ведь была же договоренность — тебя сразу в реанимацию. Откачали бы, еще на пару месяцев жизнь продлили. А тут — Кузнечик. Оставил тебя умирать в приемном покое.

Елена впилась пальцами в одеяло.

— Андрей! — Ее голос дрогнул. — Господи, я точно схожу с ума… это предсмертный бред. Ладно, я сдохла, предсказуемо. А ты-то как тут оказался?!

— Инфаркт. — Мальчишка оглянулся на дверь и придвинулся ближе, говоря быстро и тихо: — Не отходя от твоего, так сказать, остывающего тела. От тоски и обиды: родная больница, а из-за одного негодяя тебе помочь не смогли. Я здесь уже почти неделю. И могу точно сказать: вокруг настоящая, реальная допетровщина. Тятенька... — он болезненно поморщился, передернув лопатками, — после того как реципиент у проруби довыделывался, потерял сознание и очнулся уже мной, розог не пожалел. Все мысли про сны или бредовое состояние как ветром сдуло!

Елена застыла, переваривая сказанное. Значит, ее лучший друг, еще один хирург и отличный мужик, тоже здесь. В теле ее младшего брата. Вот это повезло, стало быть. Ну прямо как загадывала! С чего, интересно, ей так фартит? А чем придется расплачиваться?

За окном закаркала ворона. Где-то во дворе заржал конь. Мир вокруг был слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией.

— Стало быть, — Елена медленно выдохнула, — мы оба...

Авраам — нет, Андрей — кивнул. В его глазах читалась та же смесь ужаса и надежды.

— Что будем делать, Ленка-пенка?

— Для начала... — ее губы дрогнули в подобии улыбки, — научись, наконец, не чесать несчастный нос. Ты его вечно теребишь, когда нервничаешь, а в результате похож на клоуна.

За дверью раздались шаги. Андрей мгновенно превратился обратно в Авраама — опустил плечи, сделал лицо наивным.

— Параша, может, тебе травяного отвару принести? — спросила уже знакомая женщина, заглядывая в горницу.

— Не надо, — ответила Елена, глядя в глаза своему невольному союзнику. — Мы с братцем еще поболтаем, мамушка, а потом я спать стану. Хочу побыстрее выздороветь!

— Ты, Абраша, долго у сестрицы не засиживайся, — предупредила мамушка. — Тятенька заругается, ежели она долго болеть станет. Еще успеете языки почесать!

Она ушла, а Елена тут же велела:

— Дай-ка руку. — И сама прижала прохладную ладонь к своему лбу.

— Тридцать семь — тридцать восемь, кризис миновал, —