не отличит никто, ежели особым сортом назвать. И про долгий эффект бодрости намекнуть.

Авраам присвистнул тихо:

— Ловко! А обработка сложная?

— Нет. Тайна в ферментации. Только сушить потом надо бережно. Доверить можно девкам-холопкам из ближних, они не проболтаются. А прочим скажем, мол, для монастырской благотворительности травы собираем. Никто и не заподозрит.

— Ладно, чай... — Авраам почесал висок, оставляя сажистую полосу. — А еще что? Чай — дело тонкое, небыстрое. Его еще правильно тем басурманам продать надо, это не для малолеток дела.

— Лошади. — Прасковья ткнула пальцем в его грудь. — Твоя страсть. Видел вогульских жеребят у Федьки? Мелковаты, да? Но ноги — стрелы, грудь широкая. Выносливость у них — не чета нашим московским. Если взять таких, откормить льняным жмыхом — он рост ускоряет, костяк крепит... К следующей весне будут красавцы. А потом — почтовые тройки! Купцы золотом осыплют за скорость. И нам комиссионные. Это дело на десяток лет запросто можно сделать родовым, пока еще конкуренты подтянутся. А потом встать у истоков государевой почтовой службы. Оно повернее будет, чем через замужество влияние обретать!

Глаза Авраама загорелись. Лошади — его слабость еще с той, прежней жизни.

— Федька говорил, как раз нынче вогул один хочет трех жеребят продать... дешево. Говорит, дикие, с норовом. А я-то их выездить смогу! — Он уже вскочил, будто рвался на конюшню сию минуту.

— Подожди, горячий! — Прасковья удержала его за рукав. — Третье. Видел желтые натеки на старых соснах у реки? Как воск, только твердый, с душистым запахом?

— Прополис? Пчелиный клей?

— Он самый. Тут его в тайге пропасть! А в Европе аптекари бьются насмерть за каждую унцию. Ранозаживляющее — лучше виленского бальзама. Собирать просто: соскоблить, растопить на водяной бане, шарики скатать. Назвать можно «чудской смолой» или «лесным воском». Староверов нанять на сбор, они тропы знают. Продавать будем через Нарышкиных. Пока что они наши естественные союзники в борьбе против Милославских. А если особую выгоду от нас почуют, так и вовсе лучшими друзьями объявят.

— Тоже хорошо… но я ж чую, до продажи не скоро дойдет, — понимающе усмехнулся Абраша. — Ты ж пока полные закрома всего что можно лечебного не наберешь, не успокоишься! Кстати, что там маменька давеча с твоих слов о сиротах заикнулась?

— А это я решила зарок дать, вроде как в благодарность за выздоровление. — Прасковья смиренно и слегка заученно (она всеми силами заставляла себя вживаться в это время и в это тело, ту же набожность восприняла без халтуры) перекрестилась на красный угол. — Ты же знаешь, что две наши тетки настоятельницами при немаленьких монастырях? Одна в Подмосковье, а другая здесь, неподалеку. Я хочу над своими лекарскими да прочими задумками хорошую крышу заиметь. На всякий случай. А кто может быть лучше, чем сам Господь Бог? И потом, ты представляешь, сколько по монастырям да прочим молельням ресурса людского? Которому делом бы заняться. У нас впереди война на войне, тот же Азов брать свет Петрушеньке надо бы с первого раза. Медсанчасть при войске нужна как воздух! А если она еще и с божьего благословения…

Они еще о многом поговорили в этот вечер. Планов было громадье. А вот начинать решили с самого малого. Даже мельче дикого прополиса и жеребят.

Для первого «чуда» пришлось провести основательную подготовку. И обязательно встроить в него старшего брата, которого на будущее следовало иметь в надежных союзниках.

И вот, когда все было готово, в один из вечеров Паша решила воспользоваться хорошим настроением отца. Тот плодотворно пообщался с местным купечеством, получил хорошие новости от родни из столицы и отдыхал в горнице.

— Тятенька, гляди-ка! — Прасковья, запыхавшись от спешки, но стараясь держать девичью осанку, подошла к столу, где Илларион Лопухин допивал чарку медовухи. — Что братики сотворили!

Она сняла холст. На столе оказался глиняный кувшинчик. Из горлышка торчал толстый фитиль из плоского льняного шнура. Поверх кувшинчика на медных подхватах был надет прозрачный стеклянный колпак, сделанный из винной бутыли с аккуратно отбитым дном. Он был неидеален, с пузырьками и чуть зеленоватым отливом, но дочиста отмытый и достаточно прозрачный.

— Что за диковинка? — Илларион нахмурился, отодвигая чарку. Повел носом. — Пахнет как смолокурня после пожара. И Абрашка весь как трубочист. Опять баловство? — И отец грозно взглянул на самого старшего, Ваську, которого малые притащили с собой. Племянника он привечал, даже баловал, все ж сирота, мать родами померла, а мачеха мальца не жалует. Вот и прижился сынок братца Петра Большого в семье дядьки. А тот промеж ним и родным сыном разницы не делал, и награждал, и наказывал одинаково.

— Не баловство, тятенька! — горячо вступил Авраам. — Вася-то чудо настоящее придумал! Смотри! Лампа! Свету — море!

— Так и есть, светильник, дяденька! — Василий, почуяв внимание, надулся, стараясь выглядеть знающим. Он кивнул на кувшинчик. — Особая смесь. Горит ярче свечи, почти без копоти. Идея-то... — он запнулся на мгновение, ловя подсказывающий взгляд Авраама, — идея-то моя! А уж Пашенька с Абрашкой помогали как могли.

— Истинно так, тятенька! — подхватила Прасковья с искренним восхищением в голосе, глядя на Василия. — Вася-то самый умный! Он и про фитиль плоский догадался! Помнишь, Абраша? — Она повернулась к брату. — Как Вася нам толковал: «Не суй паклю, дурачье, давай полотно сложим!» Мы и сделали, как он велел.

Авраам усердно закивал, изображая простодушное уважение:

— Точно, тятенька! Без Васиного ума — никуда! Он же и про смесь особую настоял, как увидел, что мы ископтились все на скипидаре-то!

На самом деле, конечно, Прасковья вместе с Авраамом доводили и задумку, и Ваську до ума целую неделю. Наивными вопросами, нечаянными оговорками. Ну да двум взрослым людям малолетку вокруг пальца обвести ничего не стоило. Тем более что Василий оказался не дурак, многие подсказки ловил с первого раза и дальше развивал. В результате и впрямь остался уверен, что за игрой с младшими придумал стоящую вещь.

Глава 7

Кузнечик:

Так началась борьба Кузи. Продуманная, расчетливая, неторопливая. За место в этом страшном и непривычном мире. Место, которое обеспечило бы, хоть частично, привычный комфорт. По еде, одежде, удобной постели. Ну и статусу. Чтоб не баловать себя утешалкой: спасибо, на этот раз только поругали, не побили.

Поначалу, конечно, тосковал, даже приходилось скрывать слезы.