Я поклонился. Принято.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Официально — монаршая забота о моем времени. Фактически — мягкая опала, бархатная, удушающая. Меня отодвигали от ушей и душ наследников. Вид Николая, ловящего каждое мое слово, или Михаила, загорающегося от новых идей, внушал ей ужас. Страх, что я вылеплю из них не тех монархов, которых она желала видеть. Что дам им инструменты, способные разрушить ее мир.

Но существовала и другая причина. Та, о которой молчали стены. «Древо Жизни».

О нем — ни слова. Спящие почки, пророчество, число внуков, пустая ветвь Анны — все это кануло в ледяное молчание, превратилось в зону отчуждения. Однако забвением здесь и не пахло. Каждая деталь ночного разговора, каждое неосторожное слово отпечатались в ее памяти намертво. Само «Древо» перекочевало в опочивальню — Нарышкин, падкий на звонкую монету, подтвердил догадку.

Каждый вечер, перед сном, она смотрит на него. Считает ветви. Сверяет мою «симметрию» с реальностью. Любое недомогание детей, любая радость заставляют ее вздрагивать, вспоминая мой золотой прогноз.

Я превратился для нее в живое memento mori. В человека, заглянувшего за кулису бытия и прочитавшего сценарий. Это знание — или то, чем она наделила меня в своем страхе — делало меня опасным. Не заговорщиком, но вестником рока.

Хрупкое доверие, возникшее после истории с кольцом, рассыпалось в прах. На его месте выросла стена параноидальной настороженности.

Она наблюдает. Ее взгляд ощущается даже здесь, в Архангельском. Она ждет ошибки. Ждет, когда удача изменит мне, чтобы понять: кто я? Шпион? Чернокнижник? Или просто гениальный выскочка, возомнивший себя равным богам?

Спасало лишь одно: я оставался нужен.

Нужен Церкви — Митрополит Амвросий молился на мои лампы в ожидании новых чудес. Нужен Юсуповым — как последняя надежда на спасение рода. Нужен Екатерине Павловне — для строительства ее завода-манифеста. И нужен Александру — Император радушно принял нас с Кулибиным и внимательно слушал о планах на тверской завод. Обещал помочь при надобности.

Эта сложная паутина обязательств и надежд удерживала на плаву. Просто так убрать меня, не вызвав гнева сына, дочери и влиятельнейшего клана Империи, Мария Федоровна не могла. Я стал фигурой, которую нельзя сбросить с доски без последствий. Узлом, который проще терпеть, чем рубить.

Признаться, это охлаждение даже радовало.

Избавление от еженедельных поездок в Гатчину, от необходимости взвешивать каждый слог, опасаясь ляпнуть что-то «из будущего», принесло облегчение. Здесь, вдали от всевидящего ока вдовствующей Императрицы, от душных коридоров Зимнего, дышалось свободнее.

Архангельское пахло рекой и лесом, а не пудрой и интригами. Здесь я был не временщиком, а творцом. Строил, а не плел заговоры.

— Пусть наблюдает, — прошептал я, и ветер унес слова к реке. — Пусть ждет. Повода я не дам. Моя защита — результат. Подозрения разобьются о факты.

Взгляд упал на руки. Пальцы заныли, соскучившись по тонкой работе. По прохладе металла, по сопротивлению камня. Политика, стройка, стратегия, воспитание принцев — все это важно, но выматывает душу, иссушает ее до дна.

Размышления прервал знакомый раскатистый бас.

— Григорий!

На верхней площадке, небрежно опершись на колонну, дымил трубкой граф Толстой. Никакого мундира — простая полотняная рубаха, бриджи, заправленные в сапоги. Выглядел он уставшим, но довольным, словно только что загнал до полусмерти роту новобранцев и наслаждался эффектом.

— Федор Иванович, — кивнул я, преодолевая последние ступени. — Как успехи на фронте?

— Твои «волкодавы» — звери, — хмыкнул он, выпуская клуб дыма. — Гоняют молодежь так, что те уже забыли собственные имена. Борис сегодня лично прошел полосу препятствий. И знаешь что? Устоял. Даже дыхание не сбил. Твоя каша и режим творят чудеса.

— Рад слышать.

— Но ловил я тебя не за этим, — Толстой выбил трубку о каблук. — Новость есть. Приятная.

— Неужели Наполеон капитулировал?

— Бери выше. Обоз пришел. Из Петербурга.

Я застыл на полушаге.

— Мой обоз?

— Твой. Четыре подводы под брезентом. Охрана злее, чем у казны. Требовали мастера Саламандру. Велел разгружать у восточного флигеля, как ты и просил.

Сердце пропустило удар. Наконец-то. Я ждал этого момента с тех самых пор, как мы ударили по рукам с Юсуповыми.

Еще обсуждая детали переезда в Архангельское, я выдвинул жесткое условие: мне нужна не просто комната, а полноценная мастерская. Лаборатория, напичканная по последнему слову моей техники, где можно работать с металлом, камнем, оптикой и химией. Место, где я буду не стратегом и не лекарем, а Ювелиром.

Борис тогда загорелся мгновенно: «Конечно, мастер! Вы получите восточный флигель. Я читал, художникам нужен правильный свет. Мы перестроим его под вас, сделаем вытяжку, укрепим полы. Это будет ваша цитадель».

И вот — «игрушки» прибыли.

— Идем, — бросил я Толстому, мгновенно забыв об усталости и мрачных мыслях об Императрице. — Я должен это видеть.

Обогнув дворец, мы вышли к восточному флигелю. Небольшое, отдельно стоящее здание, соединенное с главным корпусом галереей, обещало идеальное уединение.

У входа кипела работа. Крепкие мужики под надзором моих доверенных людей из «Саламандры» бережно сгружали тяжелые ящики с клеймами «Осторожно! Стекло!» и «Не кантовать!».

Подойдя к первому, я прочел меловую надпись: «Станок токарный. Малый».

— Нежнее! — рыкнул я на грузчиков.

Дверь распахнулась, впуская в святая святых. Простор, высокие потолки, льющийся из огромных окон свет. Стены, обшитые светлым деревом, массивный горн с хищным зевом новой вытяжки в углу, ряды верстаков со сложной механикой держателей — все было готово.

Воздух здесь был густым от запахов свежей стружки, краски и предвкушения.

Лавируя между ящиками, я касался шершавого дерева, словно приветствуя старых друзей. Здесь покоились мои вальцы, тиски, наборы штихелей и надфилей. Точные весы, запасы редких сплавов и камней. Здесь ждали своего часа чертежи, которые я не рискнул доверить личному багажу.

— Ну что, доволен? — спросил Толстой, прислонившись к косяку.

— Более чем, Федор.

Я подошел к центральному столу из мореного дуба, установленному у самого окна. Идеальное место, идеальный свет. Ладонь скользнула по гладкой поверхности.

Сейчас я был просто мастером, вернувшимся в свою обитель.

Обернувшись к Толстому, я кивнул:

— Спасибо.

— Пустое, — отмахнулся он. — Обживайся. А мы пойдем, погоняем твоих «стратегов» на полосе препятствий. Расслабились они, гляжу.

Грохот его сапог стих вдалеке. Я остался один.

Вокруг громоздились ящики, полные инструментов и возможностей. За окном буйствовала сирень, и закатное солнце заливало комнату теплым золотом.

Внутри разлилось глубокое, настоящее спокойствие. Я построил крепость для Бориса. Завод для Екатерины. Защиту для себя. Но только сейчас, стоя среди своих инструментов, осознал: я построил нечто большее.

Дом. Место силы.

Ключ скользнул в замок, вскрывая первый ящик. Блеск стали. Пальцы привычно сомкнулись на