мне гроздь винограда, и, пока я ела его, меня распирало от возмущения. Потом меня прорвало, и я выпалила, что Бек гадкий, я его ненавижу и никогда-никогда в жизни больше не буду с ним играть.

Берни отозвалась:

– Иногда он ужасный поганец. Ты делай как велит сердце, девочка моя.

– Вообще-то, я думаю, – рассудила мама, – если ты никогда больше не будешь с ним играть, Бек расстроится.

– Сейчас-то он ни капельки не расстроен, – пробурчала я, глядя на дальний конец бассейна, где Бек со своими приятелями играл в мяч.

– Мальчишки иногда вредничают, – сказала Берни.

– Знаю! – горячо воскликнула я: наконец-то меня поняли. – Бек всегда делает вид, будто меня нет, когда рядом его друзья.

– Но его друг – ты, – подчеркнула Берни. – Ты его самый давний друг. Самый драгоценный.

– Вы больше чем друзья, солнышко, – добавила мама. – Вы – родственные души.

Я насупилась и обхватила свою тощую коленку.

– А что это значит?

Мама протянула руку и поправила прядку, которая выбилась у меня из хвостика.

– Между тобой и Беком есть связь, которая не похожа ни на одну другую. Она навсегда.

Я пристально посмотрела на маму:

– Это как у вас с папой – вы же тоже будете вместе всегда?

– Мы с папой женаты, – объяснила мама. – Кто знает, может, и вы с Беком в один прекрасный день поженитесь.

Я изобразила, будто меня тошнит, и мама с Берни рассмеялись. Но потом мама продолжила:

– А может, вы с ним останетесь друзьями, но лучшими, близкими друзьями, как мы с Берни. Что бы ни случилось, вы – часть жизни друг друга. И так будет всегда.

– Откуда ты знаешь?

– Твоей маме когда-то предсказали будущее, – растолковала Берни, нежно сжав мамину руку. – Она знала, что мы с ней познакомимся и подружимся навсегда. Знала, что влюбится в твоего папу. Знала, что у меня родится сын, а у нее дочь. Знает, что вам с Беком суждено быть вместе. Ну… как Микки-Маусу и его Минни.

– Или Хану и Чубакке, – добавила мама, и я хихикнула.

– Или носкам и ботинкам, – добавила Берни.

– Или кострам и дровам, – не унималась мама.

– Или арахисовому маслу и джему, – улыбнулась я.

Берни дала мне пять, а мама чмокнула в щеку. Мне полегчало настолько, что я смогла взглянуть на Бека. Я смотрела, как он стоит между приятелями и старается поймать мяч в воздухе – они играли в «собачку», – а сама думала о разных неразлучных парах. Пчелы и мед. Барби и Кен. Печенье и молоко. Тротуары и мелки.

Меняясь местами с кем-то из приятелей, Бек глянул на меня. Наши глаза встретились.

– Лия! – крикнул он. – Пошли играть с нами!

Я посмотрела на маму с Берни.

– Только если ты хочешь, – не в первый раз напомнила мне Берни.

– По-моему, ты играешь ловчее и могла бы показать им класс, – добавила мама.

Я прикинулась, будто тщательно обдумываю, как быть, – секунд на пять, а потом вскочила и побежала к мальчишкам, бросив скомканное полотенце на траву.

Негостеприимность

Семнадцать лет, Теннесси

– Милли, – говорит папа, вынув наушники и поставив на паузу очередной подкаст по истории, который слушает на телефоне. – Давай сходим погуляем с Майором.

Вечер перед первым школьным днем. Первым днем выпускного учебного года. Час назад мы поужинали и теперь сидим в гостиной. На экране телевизора состязаются три участника викторины «Джеопарди»[4]. Я переписываю расписание занятий, которое утром получила по электронной почте от школьного консультанта, к себе в дневник – рядом с рисунками линеек, яблок, перьевых ручек. Мама гладит белье и рассеянно бормочет себе под нос ответы на телевикторину – вернее, вопросы к ним. Мысли ее заняты тем, как одеться завтра: у нее первый день работы в начальной школе «Ист-Ривер». Можно подумать, ораве ребятишек есть дело до того, с чем учительница надела легкий хлопковый блейзер – с черными брюками или с юбкой.

– Сейчас принесу поводок. – Я откладываю дневник на кофейный столик.

На улице влажно, воздух так и кишит насекомыми. Август пахнет барбекю и жимолостью. На папе футболка с надписью «Rakkasans»[5], спортивные шорты и дурацкие шлепанцы, а я накинула поверх майки кардиган и надела джинсовые шорты и потрепанные конверсы.

Мы идем по улице вдоль квартала. Папа держит поводок и молчит, пока мы не доходим до общественной зоны отдыха нашего района – столики для пикников, несколько угольных грилей, детская и баскетбольная площадки на южном берегу водосборного пруда.

Папа толкает меня локтем и интересуется:

– Готова к завтрашнему?

– Если скажу, что не готова, ты мне позволишь прогулять?

Папа лукаво улыбается:

– И не мечтай.

– Тогда в полной боевой готовности.

Он обнимает меня за плечи, как раньше, когда все еще было хорошо.

– Вернемся домой – побудь часик с мамой. Может, поломаете голову над новым пазлом.

Сколько я себя помню, где бы мы ни жили, у нас на отдельном столе в столовой всегда был разложен какой-нибудь пазл. Цветы, пейзажи, коты в шляпах, гамбургеры со всеми ингредиентами, замок Спящей красавицы из Диснейленда – и все это на тысячу кусочков. Обычно мы садимся за пазл втроем, когда назревает семейный совет, или порознь, когда есть настроение, – и так, пока не закончим. А как закончим, покупаем новый пазл из тысячи кусочков и принимаемся за него.

Бессмысленное занятие. В духе Сизифа.

Я со вздохом говорю папе:

– Я устала. Завтра будет насыщенный день.

– Часик-то найди.

– А если я не хочу?

Папа дергает поводок, Майор останавливается. Солнце клонится к горизонту, но еще светло, и я вижу, какое у папы огорченное лицо.

– Что между вами творится?

«Ты не поймешь», – думаю я.

Но отвечаю:

– Ничего.

Папа качает головой:

– Меня годами успокаивало то, что вы с мамой так близки, – особенно успокаивало, когда я был в отъезде. А сейчас вы почти не разговариваете. Не помню, когда ты последний раз ее обнимала.

И я не помню.

– Просто я взрослею. – У меня это выходит так небрежно, что папа хмурит брови. – И больше не нуждаюсь в маме каждую минуту.

– Может, и так, но отношения с близкими людьми нужно поддерживать. А ты с некоторых пор совсем не стараешься.

– Ага, ну да, я была не в себе. – Я скрещиваю руки на груди. Можно подумать, мой отец, кадровый военный, у которого за плечами уже двадцать лет службы, не распозна́ет защитной позы.

Месяца через два после похорон Бека папа вдруг уехал по какому-то загадочному делу.

– У него встреча в Вирджиния-Бич, – объяснила мама, когда я вышла из своей комнаты и спросила, где папа. Мама сидела за кухонной стойкой и составляла план уроков для учителя, который взял ее класс до конца учебного года. – Вернется к ужину.

Я тогда еще удивилась: а что это мама не поехала с папой?

Теперь-то я понимаю: мама не решилась оставить меня одну дома. Я была в депрессии, и вовсе не в романтизированной, как в фильмах или книжках. Я существовала будто под тяжелым шерстяным одеялом: чувства притуплены, мысли как в тумане, эмоции острые и непредсказуемые. Слишком встревожена, чтобы сидеть на месте, слишком взбудоражена, чтобы спать, и злилась я не меньше, чем грустила. Меня внезапно заклинило на том, что я смертна. Я все думала – ведь Бек был таким здоровяком. Сама жизнерадостность. Если у него внезапно остановилось сердце, кто обещает, что мое не засбоит, пока я пытаюсь как-то залечить его, израненное горем?

– Попьешь со мной чайку? – спросила тогда мама, откладывая план уроков.

Я помотала головой, и зря: повело так, что меня качнуло.

Мама забеспокоилась:

– Что ты ела на завтрак?

Я не помнила, чтобы вообще ела, пила воду или делала зарядку. Не помнила, когда последний раз спала дольше двух часов подряд или выходила на дневной свет. Я уже неделями не открывала дневник, не красилась, не разговаривала с Мэйси – школьной подругой. И целую вечность не писала Энди и Анике, подружкам, которые у меня были раньше, в Колорадо-Спрингс. Родители настояли, чтобы я посещала психотерапевта – лучшего в штате специалиста по работе с горем. И сами они очень старались меня поддерживать, хотя тоже горевали. Но мой парень умер, и от меня остался лишь призрак.

– Хлопья, – соврала я.

Мама встала и пошла рыться в буфете.

– Сварю суп.

– Не хочу я суп.

– Тогда