тихой радостью. Дар Маши проявился рано — в три года она уже чувствовала силу, умела зажигать свечу взглядом и лечила всех найденных во дворе жуков, перебинтовывая им лапки. Алмазный Целитель. Настоящий. Как моя бабушка. Как я когда-то.

Я погладила её по голове и поймала взгляд Артикина. Он стоял в дверях и смотрел на нас — на меня, на дочь, на сестру. В его глазах было то самое, от чего я до сих пор теряла дар речи. Гордость. Любовь. И тихое, глубокое счастье.

— Папа! — Маша рванула к нему, забыв про шарик. Он подхватил её на лету, закружил, и её визг разнёсся по всей гостиной.

— Ты уже умеешь колдовать лучше меня, — сказал он серьёзно, усаживая её на плечо. — Скоро придётся отдавать тебя в ученики к Лире.

— К Лире! — обрадовалась Маша. — А она даст мне конфету?

— Три, — пообещал Артикин. — Но только если ты поцелуешь маму и тётю и пообещаешь не пугать Пепелка своими экспериментами. Он вчера полдня отсиживался на шкафу после того, как ты пыталась заставить его светиться.

Маша виновато хихикнула, сползла с его плеча, чмокнула меня в щёку, потом Аэлиру и снова взлетела на отцовские руки.

— А где дядя Рин? — спросила она, оглядываясь.

Я улыбнулась. Рин — тот самый молодой дракон, что вынес Лейру из храма пять лет назад. Теперь он был её мужем, и они жили здесь же, в Утёсе. Лейра оттаяла. Не сразу, не быстро, но с ним она научилась улыбаться снова. Рин носил её на руках до сих пор — иногда буквально. Говорил, что у него есть долг — донести свою жену до завтрака, чтобы она не устала. Лейра смеялась и называла его дураком. Но её глаза сияли.

— Они скоро придут, — сказала Аэлира. — Рин обещал принести тебе фиалковых яблок, что ты любишь.

— Ура! — Маша захлопала в ладоши.

* * *

День тянулся медленно и сладко. Мы гуляли в саду, где Маша гонялась за Пепелком, а тот делал вид, что убегает, хотя на самом деле ложился на траву и позволял себя гладить. Кот почти не изменился — всё такой же серый, с игольчатыми зубами и зелёными глазами-щелками. Только стал чуть толще и важнее. Он всё так же спал на спинке моего кресла по ночам и всё так же смотрел на меня с ленивым превосходством. Иногда я ловила себя на мысли, что он понимает больше, чем говорит. Когда родилась Маша, он от неё вообще не отходил. Сидел у её колыбели часами, и стоило ей заплакать — первым нёсся будить нас, вцепляясь в штаны Артикина.

К вечеру, когда Машу уложили спать, мы с Артикином вышли на балкон. Внизу раскинулся Утёс, утопающий в огнях. Два солнца давно сели, небо наливалось глубокой синевой, и где-то далеко, на границе Запретных земель, вспыхивали зарницы — то ли гроза, то ли отголоски старой магии, которая всё ещё бродила по миру.

Артикин обнял меня сзади, прижался подбородком к макушке. Мы молчали. Это было наше любимое время — когда слова уже не нужны.

— Знаешь, — сказал он вдруг тихо, — я иногда просыпаюсь ночью и смотрю на тебя. И не верю.

— Во что? — спросила я, закрыв глаза.

— Что ты здесь. Что ты моя. Что мы всё это пережили и... — он замолчал, подбирая слова. — Я столько лет жил один. Думал, что так и должно быть. Что я создан для войны и долга, а не для... этого. — Он поцеловал меня в висок. — А теперь у меня есть ты. И Маша. Я не знаю, чем я заслужил такое счастье.

Я повернулась к нему, обхватила его лицо ладонями. В сумерках его глаза казались не золотыми, а тёплыми, медовыми.

— Ты заслужил, — сказала я твёрдо. — Мы оба заслужили.

— Знаешь, — он усмехнулся, — я до сих пор помню твоё лицо, когда сказал тебе, что по законам драконов мы уже считаемся мужем и женой с момента появления Метки. Ты тогда чуть не запустила в меня подушкой.