Я улыбнулась ей.

Криво. Из последних сил. Одними уголками губ.

«Всё правильно», — хотела сказать я. Но язык не слушался. Только улыбка — и, кажется, слёзы, которые текли по щекам и падали на камень, оставляя на нём крошечные золотистые искорки. Они вспыхивали и гасли, будто прощаясь.

— Ты плачешь, девочка? — Дарквейн склонился надо мной. Его лицо было близко — слишком близко. В глазах плясал ровный, холодный огонь торжества. — Не надо. Это великий момент. Ты станешь частью истории.

Я не ответила. Смотрела сквозь него, сквозь камень, сквозь время. Туда, где внутри саркофага кто-то делал первый вдох за тысячи лет.

Она просыпалась.

Богиня. Женщина. Древняя, усталая, измученная одиночеством. Я чувствовала это так же ясно, как чувствовала собственный страх. И в этой тишине, которая звенела во мне громче любого крика, что-то изменилось. Сначала я подумала, что схожу с ума — слишком много боли, слишком много страха. Но это было не безумие.

Голос. Прямо в груди. Тонкий, как паутина, и такой же хрупкий.

«Помоги... Пожалуйста... — голос становился отчётливей, в нём проступали нотки отчаяния, копившегося тысячелетиями. — Не дай ему... запереть меня снова. Я не хочу быть оружием. Я хочу... уйти. Просто уйти».

Я сглотнула. Во рту пересохло.

Но Дарквейн не слышал её. Он слышал только себя.

— Ещё немного! — его голос сорвался на крик.

Руны на саркофаге вспыхнули ослепительно-синим. Холод, исходивший от камня, стал невыносимым. Он проникал в кости, в кровь, в самую сердцевину, где ещё теплилась моя сила.

Я закрыла глаза.

И в этот момент мир содрогнулся.

* * *

Грохот обрушился на храм, как удар молота. Где-то снаружи, в коридорах, зазвенела сталь, закричали люди. Запахло кровью и магией — резко, как удар под дых.

Я открыла глаза.

Дарквейн замер, прислушиваясь. Его лицо исказила гримаса раздражения. Досада на то, что идеальный эксперимент кто-то посмел прервать.

— Глупцы, — процедил он сквозь зубы.

А я почувствовала. Метка на запястье натянулась до звона. И по ней, сквозь боль и расстояние, ударило одно-единственное чувство. Ярость. Чистая, белая, всепоглощающая. Он здесь. Артикин.

Двери храма взорвались. Разлетевшись тысячей щепок, которые впились в стены, в пол, в тела магов, стоявших слишком близко.

Он ворвался внутрь, как воплощение самой смерти. Весь в чужой крови, с клинком, светящимся золотом, с глазами, в которых горело такое пламя, что, казалось, сам воздух вокруг него плавился. За его спиной — Каэл и десяток воинов. Они врезались в ряды магов Дарквейна, и храм наполнился лязгом, криками и запахом палёной плоти.

— ЛИЛИЯ!

Его голос пробился сквозь грохот битвы. Я хотела ответить, позвать, но губы не слушались. Только слёзы потекли сильнее, и улыбка — глупая, счастливая, отчаянная — расползлась по лицу.

Он увидел меня. На секунду в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего сердце сжалось и пропустило удар. Облегчение. И новый, ещё более страшный гнев.

Маги Дарквейна пытались преградить ему путь, но он сметал их, как ураган сметает сухие листья. Клинок пел в его руках, оставляя за собой кровавый след.

Дарквейн наблюдал за этим с холодным, почти научным интересом. Как будто смотрел, как подопытное насекомое мечется в банке.

— Артикин собственной персоной, — протянул он. — Как трогательно. Явился за своей парой?. — Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула насмешка. — Смотри, Лилия. Сейчас ты увидишь, как умирают герои.

Он поднял руку. В ней материализовался клинок Пустоты — длинный, тонкий, сотканный из синего, ледяного пламени. Тот самый, что убивал не тело, а душу.

— НЕТ! — крик вырвался из меня сам. Я рванулась, пытаясь оторвать руки от саркофага, но камень держал крепче цепей.

Артикин уже был рядом. Его клинок встретился с клинком Дарквейна. Воздух вздрогнул от удара. Золото и синий лёд сплелись в смертельном танце.

Я видела каждое движение. Как Артикин теснит Дарквейна, как тот отступает, как на его лице впервые мелькает тень неуверенности. Он не ожидал такой силы. Такой ярости.

— Ты проиграл, Дарквейн, — голос Артикина звучал ровно, почти спокойно. — Твои маги мертвы. Твой ритуал сорван. Отпусти её, и, возможно, я позволю тебе умереть быстро.

Дарквейн рассмеялся. Тихо, каркающе.

— Глупец. Ты думаешь, я полагался только на них?

Он сделал неуловимое движение. Его свободная рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак, и из него, сорвавшись с губ, вырвалось одно-единственное слово на древнем наречии.

Я почувствовала, как сила внутри меня дёрнулась. Как будто меня дёрнули за ниточку, привязанную к самому сердцу. А потом — удар.

30 Глава

Свет погас. Я лежала на холодном камне и смотрела, как гаснут последние золотые искры под сводами храма. Тело было чужим. Пустым. Ватным. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только странную, звенящую пустоту там, где раньше пульсировала сила. Дар ушёл. Весь. До последней капли.

Но я была жива. Почему — я не понимала. Должна была умереть. Сгореть дотла в этом золотом пламени, которое разорвало саркофаг и выпустило богиню на свободу. Но вместо смерти — только эта пустота. И тишина.

Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось тупой, разлитой болью — значит, жива. Точно жива.

Рядом, в двух шагах от меня, лежал Артикин.

Я замерла. Боялась дышать. Боялась повернуть голову и увидеть то, что видела в прошлый раз — его бледное лицо, остановившийся взгляд, грудь, которая больше не вздымается.

Но я заставила себя.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза закрыты. Лицо белое, как мел. На боку, там, куда вошёл клинок Пустоты, зияла рваная рана — тёмная, страшная, с инеистыми нитями, расползающимися по коже. Они уже добрались до груди.

Моё сердце остановилось.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет...

Я поползла к нему. Камни впивались в колени, в ладони, но я не чувствовала боли. Только этот леденящий ужас, разрастающийся в груди.

— Артикин, — позвала я. — Артикин, слышишь? Не смей. Не смей уходить. Ты обещал. Ты обещал вернуться.

Он не отвечал.

Я добралась до него, упала рядом, прижалась ухом к груди. Тишина. Ни удара. Ни вздоха. Только холод, исходящий от его тела.

— Нет... — выдохнула я. — Пожалуйста. Только не ты. Только не сейчас.

Слёзы текли по щекам, падали на его лицо, на рану, на руки. Я целовала его холодные губы, его закрытые веки, его пальцы, уже начавшие коченеть.

— Вернись, — шептала я. — Вернись, слышишь? Я не могу без тебя. Ты — мой дом. Ты — всё, что у меня есть. Пожалуйста...

В этот момент я почувствовала тёплое прикосновение. Лёгкое, как