Лед сжал сердце Ариэля. Подозрения отца и сестры оказались правы.

— Почему ты говоришь мне это? — спросил он. — Ты же с ним.

— Я с ним, потому что у меня нет выбора, — в ее глазах вспыхнул огонь. — Мой отец в заложниках у римского наместника. Но я не стану соучастницей уничтожения такого места, как Кабос. Здесь… здесь я впервые почувствовала, что могу дышать.

Они смотрели друг на друга в полумраке, и между ними повисло невысказанное признание. Он доверял ей. И она, рискуя всем, доверилась ему.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Мы будем следить за ним, — твердо сказал Ариэль. Впервые его мечты о звездах столкнулись с суровой реальностью, и он понял, что должен сражаться за свой дом. — Вместе.

Поздней ночью, когда дворец погрузился в сон, они снова встретились в его мастерской. На этот раз их не связывали ни чертежи, ни заговоры. Только тишина и тягучее, нарастающее напряжение, витавшее между ними с самой первой встречи на скалах. Он стоял у рабочего стола, а она медленно приблизилась к нему. Ни слова не было сказано. Ее пальцы коснулись его руки, обведя след старого ожога на его запястье. Это прикосновение было подобно электрическому разряду. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Покажи мне, — попросила она шепотом. — Покажи мне все. Не только свои машины. Покажи мне того, кто их создает.

Ее губы нашли его губы в поцелуе. Это был поцелуй, полный той же пытливой страсти, с которой она изучала растения, а он — законы физики. Он отвечал ей с такой же неистовой нежностью, снимая с нее простой пеплос, обнажая кожу, которую он мечтал исследовать, как неизведанную землю на своей карте.

Их близость в ту ночь не была стремительной. Она была медленной, осознанной, полной благоговейного удивления. Он водил пальцами по линиям ее тела, как по чертежу совершенного механизма, а она отвечала ему, открывая тайны его собственной души. Они не просто занимались любовью. Они читали друг в друге сложнейшие трактаты, и каждый вздох, каждый стон был страницей, полной новых открытий. Это было слияние не только тел, но и умов, рождающее новую, доселе неведомую им обоим гармонию. В тишине мастерской, под присмотром безмолвных механизмов и чертежей, рождалась любовь, которая могла либо спасти Кабос, либо погубить их обоих.

Часть 2. Глава 3

Утренний свет, льющийся в покои Флавии, казался ей сегодня особенно назойливым. Он выхватывал из полумрака свитки с отчетами о сборах зерна, карты торговых путей и дипломатическую переписку — весь тот скучный, но необходимый инструментарий власти. После вчерашнего разговора с Луцием ее собственный мир, некогда такой четкий и определенный, расплылся в тумане сомнений. Слова римлянина витали в воздухе, как навязчивый аромат. «Одинокий остров в океане — хрупкая крепость». «Мы могли бы изменить мир». Она с раздражением отбросила перо. Он говорил с ней не как с принцессой, которой предстоит унаследовать застывшую в совершенстве форму, а как с созидательницей, способной придать этой форме новую, грандиозную величину. И в этом был опасный, пьянящий яд.

Их следующая встреча произошла в дворцовом саду, у фонтана, украшенного мозаикой с изображением океанских течений. Луций на этот раз был менее церемонен, более прям.

— Ваш брат — человек незаурядного ума, — начал он, наблюдая, как струи воды рисуют в воздухе радуги. — Его машины… в Риме их оценили бы по достоинству. У нас есть целые цехи, мастерские, где умы, подобные его, не встречают насмешек, а получают все ресурсы для воплощения своих идей.

— Умы, подобные его, рождаются свободными, легат, — парировала Флавия, но без прежней уверенности. — Их нельзя поставить на поток, как производство гвоздей.

— Можно создать среду, где они будут рождаться чаще, — мягко поправил он. — Представьте: Ариэль во главе Академии Искусств и Механики в Риме. Его открытия стали бы достоянием всего цивилизованного мира. А вы… вы могли бы править не просто островом, а протекторатом, чья мудрость и законы распространились бы на десятки городов. Вы бы не подчинялись Риму, принцесса. Вы были бы его самым уважаемым партнером, его жемчужиной.

Он не предлагал подчинения. Он предлагал союз равных, но в его основе лежала неприкрытая лесть и игра на ее тайных амбициях. Флавия всегда чувствовала, что ее предназначение — не просто хранить наследие матери, а приумножить его. Но как? Луций давал ей ответ. Сомнительный, опасный, но такой соблазнительный.

— Мне нужно подумать, — сказала она, и впервые ее голос, всегда такой твердый при дворе, дрогнул.

— Разумеется, — Луций склонил голову, и в его глазах вспыхнула искра торжества. — Мудрость никогда не спешит с выводами.

В это же время в мастерской Ариэля царил хаос иного рода. Принц, придя с утра, обнаружил, что ящик с ключевыми чертежами его метательного аппарата и «воздушного винта» вскрыт, а сами свитки исчезли. По мастерской были разбросаны другие бумаги, создававшие видимость беспорядка, но Ариэль сразу понял — это целенаправленная кража.

В его груди закипела ярость, белая и беспомощная. Он метнулся во дворец, его неистовый вид заставлял слуг шарахаться в стороны. Он не думал, не анализировал. Единственным человеком, которому он мог предъявить претензию, была сестра, доверившаяся римскому шпиону. Он ворвался в ее покои, не обращая внимания на пытавшуюся его остановить служанку.

— Где они? — прошипел он, подступая к Флавии. Его руки сжались в кулаки.

Флавия, сидевшая над картой, подняла на него удивленный, а затем холодный взгляд.

— Уйди, Ариэль. Ты не в себе.

— Чертежи! Мои чертежи исчезли! Тот твой римский «друг»… ты что, рассказала ему о них? Или просто позволила ему обыскать мою мастерскую, пока ты слушала его сладкие речи о «союзе»?

— Как ты смеешь! — Флавия вскочила, ее глаза вспыхнули. — Я не обязана отчитываться перед тобой за свои знакомства! А твои игрушки никого, кроме тебя, не интересуют!

— Игрушки? — он засмеялся, и в его смехе звучала боль. — Да, для тебя и твоих новых друзей это всего лишь игрушки! Для меня же это… — он запнулся, не в силах подобрать слова, чтобы до нее достучаться. — Ты так хочешь власти? Хочешь угодить Риму, что готова продать собственного брата?

— Выйди, — ее голос упал до ледяного шепота, полного непередаваемой обиды и гнева. — Выйди, пока я не велела страже вышвырнуть тебя.

Они стояли, тяжело дыша, разделенные не просто пространством комнаты, а целой пропастью непонимания и взаимных обид. Доверие, то хрупкое братское доверие, что всегда было их опорой, дало первую, страшную трещину.

Этот разрыв стал