еще мощную фигуру. Эней, Верховный правитель Кабоса, с годами приобрел седину у висков и новые морщины у глаз, но его осанка по-прежнему выдавала в нем воина и правителя. Он молча обошел мастерскую, с любопытством и легкой тревогой разглядывая творения сына.

— Снова паришь в облаках, сын? — наконец проговорил он, касаясь пальцем модели огромного лука, способного метать тяжелые снаряды.

Ариэль вздрогнул и обернулся, лицо его озарила улыбка.

— Отец! Нет, на этот раз я как раз пытаюсь спуститься на землю. Смотри! — он с энтузиазмом указал на чертеж. — Если создать достаточную подъемную силу, можно будет поднимать в воздух не только дым от костра, но и легкие грузы! Представь, наблюдать за береговой линией не с утеса, а с высоты птичьего полета!

Эней покачал головой, но в его глазах светилась отеческая гордость, смешанная с беспокойством.

— Птицы созданы для полета, люди — для земли и моря, Ариэль. Твои идеи… они восхищают. Но совет ждет от принца не чертежей летающих машин, а решений по ирригации новых полей и организации охраны торговых караванов. Власть требует твердо стоять на ногах, а не парить в небесах.

— Власть? — Ариэль поморщился, как от горького лекарства. — Это удел Флавии. Она рождена для этого. А я… я рожден, чтобы смотреть на звезды и задаваться вопросами, на которые у других нет ответов.

— Звезды не накормят народ и не защитят остров от бури, — мягко, но настойчиво парировал Эней. Он положил руку на плечо сына. — Я не прошу тебя отказаться от твоих увлечений. Я прошу тебя не забывать, что ты — наследник крови. И твой долг — здесь.

Он вышел, оставив Ариэля наедине с его чертежами и мятежными мыслями. Принц сжал кулаки. Он чувствовал себя птицей в клетке, чьи стены были сложены не из прутьев, а из ожиданий, традиций и этого вечного, давящего долга.

Тем временем, в гавани Кабоса, омываемой ласковыми волнами закатного солнца, причалило небольшое, но быстроходное судно не местной постройки. Его борта были украшены изящной, но чужеродной резьбой. С трапа сошли двое. Первый — мужчина в расцвете сил, лет двадцати пяти, в дорожном плаще поверх простой, но качественной туники. Его поза была прямой, взгляд — цепким и оценивающим. Это был Луций, младший легат из римской провинции, чье честолюбие значительно превосходило его нынешний ранг. Его спутница, Кассия, была его полной противоположностью. Дочь греческого философа, изгнанного из Афин, она была облачена в скромный пеплос, а ее лицо с правильными, тонкими чертами и огромными, цвета морской волны глазами светилось умом и спокойной наблюдательностью. В руках она сжимала небольшой свиток и стилус.

— Итак, этот легендарный Кабос, — тихо проговорил Луций, окидывая взглядом белоснежные здания, цветущие сады и упорядоченную суету порта. — Говорят, здесь правят женщины, а мужчины… добровольно отдали им бразды правления. Странно. Очень странно.

— Говорят также, что здесь нет рабства в нашем понимании, а науки и ремесла процветают, — парировала Кассия, уже делая первые заметки на полях свитка. — Не спеши с выводами, Луций. Иногда то, что кажется странным, на поверку оказывается мудрым.

Их появление не осталось незамеченным. С тенистой колоннады, окружавшей площадь порта, за ними наблюдал старый, но зоркий стражник. Его имя было Марк, и долгие годы он был предан не столько трону, сколько верховному жрецу Агорху. Увидев чужеземцев, он быстро скользнул вглубь города, чтобы донести весть.

В глубине храма Солнца, в помещении, куда не проникали лучи ни дневного светила, ни любопытные взгляды, царила прохладная, гнетущая тишина. Агорх, казалось, был высечен из того же древнего камня, что и стены его убежища. Его кожа напоминала пергамент, а глаза, глубоко запавшие под нависшими веками, тусклым, но неукротимым огнем былой веры и непреклонной воли. Перед ним, нервно переминаясь, стояли три знатные женщины — те самые, что когда-то обладали обширными гаремами и влиянием, а ныне были вынуждены довольствоваться одним мужем и урезанными привилегиями.

— Она осмелилась! — шипела одна из них. — Отдала того кузнеца какой-то плебейке! Где справедливость? Где уважение к заслугам наших родов?

— Спокойствие, Октавия, — голос Агорха был сухим шелестом опавших листьев. — Метод Арсеи… изощрен. Он дает иллюзию свободы, развращая умы. Но боги… боги не терпят поругания своих установлений. Они медлительны в гневе, но неотвратимы.

В этот момент в келью вошел Марк и, склонившись, прошептал что-то на ухо жрецу

Лицо Агорха осталось неподвижным, но в его глазах вспыхнула искра.

— Чужеземцы… из Рима, — проговорил он, обращаясь к женщинам. — Ветер перемен приносит к нашим берегам не только песок. Иногда хищные птицы чуют слабость издалека. Возможно, их появление — это знак. Знак того, что старые скрижали еще не окончательно стерты. Мы должны наблюдать. И… направлять.

Ночь мягко опустилась на дворец, принеся с собой прохладу и запах ночных цветов. В покоях Арсеи и Энея царил уютный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием одной масляной лампы. Арсея сидела перед зеркалом, а Эней, сняв свой парадный плащ, стоял за ее спиной. Его сильные, покрытые шрамами руки легли ей на плечи и принялись нежно разминать затекшие, напряженные мускулы.

Она закрыла глаза, с наслаждением откинув голову.

— Флавия сегодня была великолепна, — прошептала она. — Жестока, но справедлива. Она найдет свой путь.

— Она — твое отражение, — тихо ответил Эней, его губы коснулись ее шеи, заставляя ее вздрогнуть от знакомого, всегда нового трепета. — Но в ней больше рассудка, чем страсти. Иногда я беспокоюсь…

— А Ариэль — твое, — Арсея повернулась и обняла его за талию, прижимаясь щекой к его груди. — Такой же упрямый, гордый и… прекрасный мечтатель. Он найдет способ примирить свои звезды с нашей землей.

Эней наклонился и приник к ее губам в долгом, глубоком поцелуе. В их близости уже не было неистовой, всепоглощающей страсти юности. Ее сменила иная, более прочная и глубокая сила — нежность, выкованная годами совместной жизни, общими победами, потерями и тревогами за детей. Это был ритуал взаимного исцеления, молчаливое подтверждение того, что они все еще — одна плоть и одна душа, неразрывно связанные любовью, которая стала фундаментом всего их мира.

Когда они наконец легли, сплетясь телами в тени огромного ложа, Арсея прижалась к его уху.

— Я чувствую, Эней. Надвигается буря. Не океанская, а иная.

Он лишь крепче обнял ее, и в его объятиях был весь его ответ: «Что бы ни грянуло, мы встретим это вместе». За окном медленно плыла по небу луна, серебря светя воды океана, хранившего тайны прошлого и безмолвно взиравшего на тревожное будущее Кабоса.

Часть 2. Глава 2

Рассвет