— В чем причина твоего упрямства? — голос Метеры стал опасным и тихим.

— Я люблю его!

Усмешка тронула губы царицы.

— Я не отбираю его у тебя. Но поверь моему опыту, пройдет время, и он тебе наскучит. Захочется новизны.

— Ты ошибаешься! — вырвалось у Арсеи, и она сжала кулаки, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Настоящая любовь не терпит деления!

— В моей молодости тоже была любовь, — холодно парировала Метера. — К твоему отцу. Но и она прошла.

— Но, мама...

— Довольно! — голос царицы прогремел, не терпя возражений. — Я приказываю тебе повиноваться!

Арсея, побелев от обиды и бессилия, склонилась в поклоне, глотая горькие слезы.

— Ступай. Я сама займусь отбором в твой гарем. Через три дня он у тебя будет, как того требует Закон!

Не в силах вымолвить ни слова, Арсея выбежала из покоев и бросилась в свою спальню. Эней, уже умывшийся, ждал ее с завтраком. Увидев ее заплаканное лицо, он вскочил и прижал к себе.

— Что случилось, любимая? — его губы мягко касались ее щек, смывая следы слез.

— Мать... она приказала... набрать мне новый гарем! — рыдания вырвались наружу.

— Не плачь, — он гладил ее по волосам, и в его голосе звучала нежность, смешанная с горечью. — Боги на нашей стороне. Они не оставят нас.

— Даже если они отвернутся, я клянусь, ни один другой мужчина не коснется меня!

Он усадил ее к столу, усадив на свои колени, и попытался отвлечь.

— Ваши законы... они так странны для меня. Ни в одной стране, где я бывал, у женщин нет гаремов. Скажи, как здесь появился такой обычай?

Арсея, утирая слезы, начала рассказывать, находя утешение в самой истории. Она говорила об Атлантиде, о мудрых, но жестоких атлантах, наказанных богами, о скитаниях выживших по океану и капитане Кабосе, которому бог Солнца указал путь к этому острову.

—...и тогда, чтобы выжить и увеличить численность народа, первый правитель издал закон о гаремах для женщин, — закончила она. — С тех пор прошли века, нужды в этом уже нет, но закон остался. Моя предшественница, первая царица, не пожелала его менять. Она боялась потерять власть и удовольствия.

— И как ты собираешься противостоять векам традиций? — спросил Эней, и в его глазах читалась не насмешка, а глубокая тревога.

— Открыто идти против матери я не могу. Но когда я займу трон... я изменю закон.

— Боюсь, это случится не скоро, — тихо сказал он. — А имея множество мужчин вокруг, всегда есть соблазн... — он не договорил, но смысл был ясен.

— Не говори так! — она отстранилась, и в ее глазах вспыхнули огоньки гнева. — Я не променяю тебя ни на кого! Как ты смеешь не верить мне!

— Это пока! — вырвалось у него, и в этих словах выплеснулась вся его боль, ревность и страх перед будущим.

— Я убью тебя за эти слова! — вскрикнула она и с яростью набросилась на него, но ее удары были слабыми, отчаянными.

Он схватил ее за руки, легко обезоружив, и притянул к себе. Его губы нашли ее губы в поцелуе, который был не лаской, а битвой — битвой за доверие, за будущее, за их любовь. Сопротивление Арсеи сначала было яростным, но под натиском его страсти, в которой смешались отчаяние и безумная нежность, оно растаяло. Она ответила ему с такой же яростью, впиваясь в него, словно пытаясь вдохнуть в него свою верность, доказать ее на языке, который он не мог оспорить — на языке плоти.

Они забыли о завтраке, о законах, о гневе матери. В этот миг существовали только они двое, а их страсть была одновременно и щитом от внешнего мира, и мостом через пропасть непонимания, что начала было зиять между ними.

Часть 1. Глава 25

Знойный день на Кабосе достиг своего пика. Воздух над белым камнем дворца и храмов дрожал, раскаленный и тяжелый. Метера, опираясь на руку верховного жреца Агорха, медленно шла к колеснице. Ее сердце колотилось неровно и часто, а в висках стучало. Каждый глоток воздуха обжигал легкие.

— Мне нехорошо, Агорх, — прошептала она, с трудом переводя дух. — А эта упрямица Арсея, ослепленная своим мятежником, и не думает стать мне опорой.

— Ох, уж это молодое поколение! — вздохнул жрец, и в его голосе звучала застарелая досада. — Все норовят обойти Законы, не понимая, что они — столпы, на которых держится государство.

— Я не позволю ей верховодить! Надо вразумить девчонку, и как можно скорее.

Колесница доставила их к храму. Прохлада, встретившая их внутри, была подобна благословению. Стены, расписанные сценами из жизни богов и царей, уходили в полумрак. Метера опустилась на каменную скамью, и рабыни тут же принялись обмахивать ее опахалами. Резкий, бодрящий запах нюхательных солей ненадолго прогнал туман из головы.

Агорх ударил в гонг, и вскоре в зал вошли десять юношей. Они были прекрасны — атлетически сложенные, со смелыми, но почтительными лицами. Метера, превозмогая слабость, поговорила с каждым. Выбор Агорха был безупречен.

— Ты хорошо постарался, старый друг, — с одобрением проговорила она, чувствуя, как силы покидают ее. — Достойные мужья для моей дочери. Распорядись, чтобы их перевели во дворец.

Агорх кивнул, но в его глазах читалась тревога. Он знал, что настоящая битва еще впереди.

— Как ты заставишь Арсею принять их? — тихо спросил он.

— Сначала поговорю с ней. А если не послушается... — голос Метеры стал тверже, — я все еще царица и могу приказать.

Она попыталась встать, но мир вдруг поплыл перед глазами. Агорх едва успел поддержать ее.

— У меня нет сил, — слабо призналась она. — Решишь без меня вопросы с недоимками в казну? Я поеду отдохнуть.

— Конечно, повелительница. Не тревожься. В твои годы нужно беречь себя.

— Какие годы! — вспыхнула Метера, и в ее глазах мелькнула тень былого огня. — Я на десять лет моложе тебя!

— Не гневайся, сиятельная, — улыбнулся Агорх, но улыбка не достигла его глаз. — Ты прекрасна, как утренняя роза.

— Замолчи, болтун, а то велю высечь! — попыталась пошутить она, но голос ее дрогнул.

Она вышла из храма, и ослепительный солнечный свет ударил ей в глаза. Сделав шаг к колеснице, она вдруг остановилась, скривившись от острой, разрывающей боли, которая пронзила всю левую часть тела. Мир померк, почва ушла из-под ног. Никто не успел подхватить ее падающее тело.

Рабы и Агорх с криком бросились к ней. Жрец, опустившись на колени, тщетно искал пульс на ее запястье. Примчавшийся дворцовый врач мог лишь развести руками. Смерть была мгновенной. Нервное потрясение от возвращения дочери,