челюсть сжата, плечи напряжены, гордость билась с разумом, и я видела, как что-то ломается внутри него. Что-то надменное, древнее, королевское.

Потом он резко выдохнул и отстранился.

– Бери, – бросил он холодно, ледяно, и отвернулся. – Раз ты такая умная.

Я осторожно подняла пистолет – тяжёлый, холодный, скользкий от пота Винни. «Глок-17». Стандартная модель. Проверила обойму – полная, семнадцать патронов. Чуть оттянула затвор – блеск латуни. Патрон в стволе.

Есть.

Живой. Готовый к выстрелу.

Желудок вновь свело так, что перехватило дыхание.

Если бы Винни выстрелил…

Если бы я не успела…

Если бы он дёрнул стволом на миллиметр влево и нажал…

– Кейт.

Голос Оберона вернул меня в реальность – якорь в буре. Я моргнула, подняла взгляд. Он смотрел на меня – настороженно, почти обеспокоенно, вся ледяная злость исчезла, сменилась чем-то другим.

– Ты умеешь стрелять? – спросил он тихо.

Я сглотнула. Кивнула.

– Немного. Пару раз тренировалась на стрельбище. – Пауза. – Ненавижу это дерьмо, если честно. Звук, отдачу, то, как мишень разрывается. Но… – Я посмотрела на пистолет. – …лучше, чем ничего.

Я сунула пистолет за пояс джинсов – сзади, как видела в фильмах, – и тут же пожалела. Холодный металл впился в поясницу, неудобно, чужеродно, как ошейник.

Но нужно.

– Что теперь? – спросила я хрипло, кивая на распростёртого Винни и двух его головорезов, всё ещё валяющихся без сознания. – У нас есть… что? Полчаса? Час, пока они не очнутся? Пока остальные не начнут искать своего босса?

Оберон посмотрел на Винни. Потом на дверь.

– Уходим. Сейчас. – Голос стал жёстче. – Собирай только самое необходимое. Три минуты. – Он встал, протянул мне руку. – Если останешься здесь – они вернутся. С подкреплением. И в следующий раз у тебя не будет сковороды.

Я схватилась за его руку. Он рывком поднял меня на ноги. Пальцы сжались – крепко, тепло, уверенно.

Но я заметила – рука дрожала. Совсем чуть-чуть. От усталости. От боли. От адреналина, который начал отступать.

Он держался. Но едва.

– Три минуты, – повторил он. – Начинай.

***

Я кивнула. Сорвалась с места.

Спальня. Рюкзак из-под кровати – старый, потёртый, но надёжный. Ноутбук – первым делом, завёрнутый в толстовку, чтобы не повредить. Зарядка. Внешний жёсткий диск с резервными копиями – все мои наработки, контакты, зашифрованные файлы. Без него я слепая.

Паспорт из тайника за зеркалом. Заначка – жалкие восемьсот фунтов наличными, всё, что осталось после последней оплаты за квартиру. Запасная толстовка. Джинсы. Нижнее бельё. Носки. Зубная щётка.

Две минуты тридцать секунд.

Взгляд метнулся по комнате – что ещё? Что жизненно важно?

Фотография на тумбочке. Я и мама. Давно. Когда мне было десять, а она ещё улыбалась. До болезни. До долгов. До всего этого дерьма.

Я схватила рамку, выдернула фото, сунула в карман куртки.

Всё.

Больше ничего не имеет значения.

Я вернулась в гостиную, натягивая рюкзак на плечи. Оберон стоял у двери, прислушиваясь. Лицо напряжённое, каждая мышца готова к действию.

Он обернулся.

– Готова?

– Да.

***

Мы выскользнули из квартиры, как воры. Как беглецы. Я даже не стала закрывать дверь – какой смысл? Сюда я больше не вернусь. Никогда.

Всё, чем я была последние три года, осталось за этим порогом. Вместе с тремя бессознательными телами и остатками моей старой жизни.

Лестница. Быстро вниз, перепрыгивая через две ступени. Рюкзак больно врезался в спину, пистолет упирался в поясницу – холодный, тяжёлый, чужой. Оберон двигался впереди – бесшумно, как тень, несмотря на измотанность и разбитые костяшки. Каждый его шаг был осторожным, контролируемым, смертельно точным.

Хищник на охоте.

Или добыча в бегах.

Грань стёрлась.

Второй этаж. Первый. Музыка всё ещё орала – тяжёлый рэп, бас вибрировал в стенах, заползал под кожу. Кто-то ругался в квартире слева – мужской голос, пьяный, злой. Ребёнок плакал где-то выше, тонко, безнадёжно.

Обычный день в обычном доме.

Никто не знал, что тремя этажами выше лежат три человека, которые хотели меня убить. Или продать по частям. Никто не услышал драку. Никто не придёт.

Никому нет дела.

Мы выскочили на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо – резкий, влажный, пахнущий дождём, выхлопными газами и чем-то гниющим из мусорных баков. Серое небо нависало низко, давило на плечи, выжимало последние силы. Где-то вдалеке выла сирена – полиция или скорая, не важно. Не за нами.

Пока.

– Куда? – спросил Оберон, оглядываясь. Глаза метались – влево, вправо, оценивая угрозы, пути отступления, слабые места.

Куда? Хороший, блять, вопрос.

Моя квартира больше не вариант. Мотель тоже, могут найти. У меня нет друзей, которым можно довериться. Нет семьи. Никого.

Только он.

Падший король, временный союзник, единственный человек – не-человек – который стоит между мной и пулей.

Или операционным столом в подвале, где мои органы разложат по пакетам со льдом.

Желудок свело.

– Автобус, – выдохнула я, заставляя голос звучать увереннее, чем чувствовала себя. – Центр города. Там растворимся. Решим, что делать дальше.

Он кивнул. Мы двинулись к остановке – быстро, но не бегом. Не привлекая внимания. Двое обычных людей, спешащих по своим делам в промозглый белфастский день.

Совершенно обычных.

Если не считать пистолета у меня за поясом, рун на его спине и трёх тел, оставленных в моей квартире.

Остановка показалась впереди – ржавый навес, скамейка, исписанная граффити и выцветшими стикерами местной футбольной команды. Мужчина в рабочей спецовке курил, уставившись в телефон. Девушка с синими волосами и проколотой бровью жевала жвачку, глядя в никуда. Старуха дремала стоя.

Никто не смотрел на нас.

Мы встали в сторонке. Я натянула капюшон ниже, спрятала лицо. Оберон сунул руки в карманы толстовки, ссутулился – стал меньше, незаметнее.

Но я видела напряжение в его плечах. Готовность сорваться и бежать.

Или драться.

Он склонился ближе. Губы почти касались моего уха, дыхание тёплое на холодной коже.

– Ты бы правда меня продала? – прошептал он, и в голосе звучало что-то острое, режущее, как осколок стекла под кожей. – Если бы не было другого выхода?

Я медленно повернула голову. Встретилась с золотыми глазами – слишком близко, слишком пронзительно.

Полными вопроса, который жёг сильнее любого обвинения.

Я могла соврать. Сказать "нет", "никогда", "конечно нет".

Но ложь застряла в горле.

– Не знаю, – призналась я тихо, и слова прозвучали как предательство. – Хочу верить, что нет. Но когда пистолет смотрит тебе в лицо… –