Зелье сработало. – Мы её вчера угнали, или ты уже забыл? Скорее всего ищут. Поедем на автобусе.

Золотые глаза сузились.

– Что такое автобус?

Я фыркнула, натягивая куртку.

– Железная повозка. Больше машины. В неё набиваются смертные, ненавидящие свою жизнь, и едут на работу, которую ненавидят ещё сильнее.

– Звучит восхитительно, – в голосе прозвучало столько яда, что можно было травить армию.

– Добро пожаловать в реальный мир, ваше величество, – я застегнула молнию рывком. – Здесь нет золотых карет и прислуги. Здесь есть общественный транспорт и вонь чужого пота.

Желудок предательски заурчал – громко, жалобно. Когда я последний раз ела? Вчера утром в больнице?

– Голодна? – спросил Оберон, и в голосе прозвучало нечто похожее на… беспокойство.

– Выживу. Дома поедим. Пошли.

Его взгляд скользнул по мне – оценивающий, слишком внимательный.

– Ты бледная.

– Спасибо за наблюдение, доктор Очевидность.

– И шатаешься.

– Потому что вчера сбежала из больницы, убила грима и чуть не сдохла от укуса дикого фейри, – огрызнулась я, направляясь к двери. – Прости, что не соответствую стандартам бодрости.

Он догнал меня у порога – движение было быстрым, текучим, бесшумным.

– Ты мне нужна живой, Кейт, – голос стал низким, почти мягким. – Мёртвая ты мне не поможешь.

– Какая трогательная забота, – я толкнула дверь. – Прямо слёзы наворачиваются.

– Это не забота, – поправил он холодно. – Это практичность. Сделка работает только если обе стороны дышат.

Конечно. Сделка.

– Рада, что ты расставил приоритеты, – бросила я через плечо.

Мы вышли из мотеля. Краденая машина стояла на парковке – серая, невзрачная, с царапиной на капоте. Улика на колёсах.

– Оставляем, – сказала я, проходя мимо. – Если повезёт, найдут через пару дней.

Оберон натянул капюшон, пряча золотые волосы и слишком красивое лицо.

– А если не повезёт?

– Тогда будем убегать. Опять.

Усмешка скользнула по его губам – короткая, хищная, обнажившая белые зубы.

– Мне нравится, как ты мыслишь.

– Рада стараться, – пробормотала я, сунув руки в карманы.

Мы двинулись к остановке. Утро встретило нас серостью и сыростью – типичный белфастский март, когда небо сливается с асфальтом в одно грязное пятно. Город просыпался медленно, нехотя: редкие машины ползли по мокрым улицам, магазины зияли тёмными витринами, воздух пах дождём, выхлопными газами и холодным морем с залива Белфаст-Лох.

Оберон шёл рядом – бесшумно, настороженно, оглядывая город так, словно тот мог напасть в любую секунду.

– Это всегда так выглядит? – спросил он, кивнув на серое небо.

– Что, уныло? – Я пожала плечами. – Добро пожаловать в Белфаст. Здесь три погоды: дождь, морось и "сейчас начнётся дождь".

Он поморщился, глядя на лужи.

– Ваш мир отвратителен.

– Ты уже говорил. Вчера. – Я остановилась у светофора, проверяя телефон. – Может, запишешь жалобу в книгу предложений? Адресуй Богу. Или эволюции. Кому там фейри молятся.

– Мы не молимся, – холодно ответил он. – Мы требуем.

Конечно требуют.

Самовлюблённые. Высокомерные. Невыносимые.

Светофор переключился. Я шагнула на дорогу, игнорируя ноющую ногу и голодное урчание в животе.

Ещё пара часов. Ноутбук. Еда. Может, душ, если повезёт.

А потом – работа.

Найти коллекционера. Получить артефакт. Избавиться от короля.

Простой план.

Желудок заурчал снова – громче, настойчивее.

Оберон усмехнулся.

– Твой живот не согласен с твоей выдержкой.

– Заткнись, – процедила я.

Усмешка стала шире.

Гореть. Ему. В. Аду.

***

Автобус прибыл через десять минут – старый, ржавый, с выцветшей надписью "Glider" на боку и запахом, который можно было описать только как "мокрая одежда, смешанная с отчаянием и дешёвым кофе".

Я купила два билета у водителя – угрюмого мужика с лицом человека, похоронившего все надежды и мечты, и мы забрались внутрь.

Салон встретил нас полумраком и сырым теплом. Пара пенсионеров дремала на передних сиденьях, студент уставился в телефон, наушники забиты в уши, женщина качала коляску механическими движениями.

Оберон замер на пороге.

Огляделся.

Выражение его лица – смесь отвращения, недоумения и чистого, неприкрытого ужаса – было таким, словно его затащили в средневековую темницу. Или на казнь.

– Почему здесь так пахнет? – прошептал он, морщась так, будто воздух физически причинял боль.

– Это называется "общественный транспорт", – прошипела я, хватая его за рукав и толкая к заднему сиденью. – Привыкай, Солнышко. Это твоя новая реальность.

Он опустился на сиденье – осторожно, как на трон из ржавых гвоздей, – и поморщился ещё сильнее, почувствовав липкую обивку под пальцами.

– Это…

– Не говори. Просто не говори.

Автобус рванул с места. Резко. Жёстко. Так, что мою голову откинуло назад.

Оберон схватился за поручень – костяшки побелели, мышцы рук напряглись, и чуть не упал мне на колени.

– Это безопасно? – выдохнул он, глядя в окно на проносящиеся мимо дома, размытые дождём в серые пятна.

– Относительно, – ответила я, стараясь не улыбаться. – Главное – не вставать, когда он едет, и не смотреть водителю в глаза. Они чувствуют страх.

Золотые глаза метнулись ко мне.

– Ты шутишь?

– Может быть, – я пожала плечами, пряча усмешку. – А может, нет.

Автобус резко затормозил на светофоре – визг тормозов, запах жжёной резины. Оберон качнулся вперёд, выругался на эльфийском – низко, гортанно, что-то про "железных чудовищ", "смертных, потерявших рассудок" и "пытку, недостойную даже гримов".

Студент в наушниках покосился на нас. Женщина с коляской поспешно отвернулась.

– Веди себя тише, – прошипела я, пихая его локтем. – Люди смотрят.

– Потому что эта штука пытается меня убить, – прошипел он в ответ, вцепившись в поручень так, что металл погнулся. – Она живая? Это проклятие? Месть?

– Это просто автобус!

– Это орудие пытки!

Смех вырвался раньше, чем я успела его остановить – короткий, задушенный, но смех. Настоящий. Впервые за два дня.

Король фейри. Владыка Солнца. Повелитель огня и света, переживший тысячи лет и бесчисленные битвы. Боялся городского автобуса.

– Что смешного? – Он сузил глаза, глядя на меня так, словно я совершила государственную измену.

– Ты, – выдохнула я сквозь смех, вытирая слезинку. – Ты просто бесценен, ваше величество. Трое гримов – не проблема. Побег из больницы – легко. Но автобус? Автобус – это слишком.

Его челюсть напряглась. Мышца дёрнулась на скуле.

Он демонстративно отвернулся к окну, по-королевски, – но я видела.

Краешек усмешки.

Еле заметный.