— Телохранитель? Но что я буду делать? От кого тебя защищать?

Она поднялась и украдкой зевнула в кулак.

— Меня — ни от кого. С самого утра я займусь поисками Амелии, а ты останешься здесь и будешь стеречь Мирту так, чтобы муха к ней не пролетела.

Он поднялся тоже и сделал шаг к ней навстречу.

— Но я…

— …но ты сейчас идешь спать. Надеюсь, эта кушетка тебя устроит.

Брант перехватил ее за талию, не позволяя уйти. Лавандея помедлила, наслаждаясь этим внезапным коротким мгновением: как давно до сегодняшнего вечера ее не обнимали сильные мужские руки…

— Госпожа моя, — пробормотал он, затрагивая где-то в глубине ее души невыносимо чувствительные струны своим низким, обволакивающим голосом. — Прости, что обидел тебя недоверием. Отныне во мне не будет сомнений. Знай, что мои душа и сердце принадлежат только тебе.

Он приблизил голову к ее лицу, чтобы поцеловать, но Лавандея нашла в себе мужество уклониться — так, что его губы лишь невесомо скользнули по щеке.

— И что мне с этого? — с неожиданной для себя горечью спросила она, толкнувшись ладонями в его грудь. — Душа и сердце хороши в комплекте с телом, знаешь ли.

Она усилила нажим, отталкивая его, и он нехотя разомкнул руки.

Ну и зачем смотреть на нее вот этим взглядом побитого щенка?

Душа и сердце, надо же, щедрый какой.

Нет уж. Половинка мужчины ей не нужна. Либо все, либо ничего.

И спит пусть один.

Без подушки.

***

Брант явно совершил ошибку. Только никак не мог понять, какую.

Голова трещала и звенела, неспособная вместить и осознать весь шквал открывшихся ему тайн, а тело медленно поджаривалось на костре неутоленного желания.

Какой уж тут сон.

Лавандея Орфа влюблена в него!

Эта главная тайна — та, в которую невозможно было поверить — затмевала собой все остальные.

Даже то, что она предала его, теперь не казалось весомой причиной для того, чтобы отвергнуть ее, ведь он видел ее настоящие чувства.

Она сожалела.

И теперь, глубоко понимая причину, побудившую Лавандею мстить графу Амису, он не смог бы ее осудить. Амис Налль не просто подчинился отцу и отказался жениться — он растоптал все светлые девичьи чувства, предназначавшиеся только ему, и вместо того чтобы защитить возлюбленную, подверг ее унижениям, бросил на растерзание толпе.

Брант до сих пор ощущал отголоски той обиды, что черной волной выплеснулась из нее — будь ты проклят!

О да. Амис Налль, бесспорно, заслужил свое проклятье.

Вот только его дочь здесь совсем ни при чем.

И Лавандея знала это. Брант таял от нежности, вызывая в памяти чувства Лавандеи к леди Мирте. Она в самом деле желает помочь девочке, и — видят боги! — никто другой не способен на это.

Брант выхлебал полкувшина воды, чтобы хоть немного остудить жар, сжигающий его изнутри, но это не помогло, и он просто окунул голову в ванну с остывшей водой.

Вот только вода хранила запах цветочной отдушки — той самой, которой пахла кожа Лавандеи, и в голову сами собой полезли вспоминания о поцелуе.

Она целовала его!

Ну ладно, пусть даже первым с поцелуями набросился он, оглушенный ее открывшимися чувствами к нему, но Лавандея не только не расцарапала ему лицо, но и…

Вот на этом «и» у Бранта и выжигало разум, а мышцы сводило жаркими судорогами.

Она ведь не просто так собиралась снять с него рубашку. Она желала его. Любой честный мужчина на его месте немедленно встал бы на колено и с жаром просил руки возлюбленной.

Но как он мог?

Он сказал правду. Что он может ей дать, кроме своей безграничной любви? Ни кола, ни двора, ни титула, и он все еще связан клятвой верности Наллям.

И клятву эту следует исполнить.

А что, если Бранту удастся спасти графа и его семью? Сможет ли Брант тогда просить досрочного освобождения? А дальше — еще несколько лет наемником и, возможно, удастся сколотить какое-никакое состояние.

Но захочет ли Лавандея ждать столько времени?

И главное — согласится ли на подобный мезальянс?

Утро он встретил с больной головой и с воспаленными от недосыпа глазами, и скрип двери, внезапно прорезавший сонную тишину, проехался словно пилой по оголенным нервам. Брант вскочил с кушетки, готовый давать отпор, но так и застыл на месте: отпор давать было некому.

Из своей спальни вышла юная леди Мирта. Какое-то время она смотрела на него, морща синевато-бледный лоб. Проблеск узнавания мелькнул в ее голубых глазах, и девочка требовательно произнесла, обращаясь к Бранту:

— Гата.

Он беспомощно переступил с ноги на ногу. Агата — так звали няньку леди Мирты, заботившуюся о маленькой госпоже с рождения. Та наверняка ночевала в детских покоях, и воспитанница хочет ее видеть, но что сейчас следует делать Бранту? Идти за нянькой, рискуя наткнуться в коридорах на стражу, или лучше разбудить баронессу и спросить у нее позволения?

Как-никак, он теперь ее телохранитель и должен подчиняться ее приказам.

Леди Мирта начала раскачиваться на месте и мелко трястись, кривя тонкие губы — явный признак того, что девочка гневается, и вот-вот с ней может случиться припадок. Брант шагнул ближе, чтобы успокоить юную госпожу, но в этот момент скрипнула дверь второй спальни.

На пороге показалась встрепанная Лавандея — в распахнутом халате поверх ночной рубашки. Перевела сонный взгляд с босого Бранта на девочку, начавшую уже покрываться красными пятнами, и украдкой зевнула в кулак.

— Доброе утро, милая. Тебе не спится?

— Она хочет видеть свою няньку, — поспешил пояснить Брант, все еще опасаясь припадка.

Но девочка, заинтересовавшись Лавандеей, перестала трястись. Протянула к той руку и внятно провозгласила:

— Плохая.

— Это смотря с кем сравнивать, — не осталась в долгу обвиняемая и, запахнув на груди халат, еще раз зевнула. — А уж