Сегодня ты с Толиком бухаешь в кабаке, а завтра, ни дай Бог, сам попадешь в беду. И он с таким же куражом напишет о тебе. Вот люди.

В дверь постучались.

— Войдите, — мрачно сказал майор Мельниченко.

Головня сидела напротив. Выслушивала его горькие упреки без сочувствия.

То ли под влиянием матери подследственного, Иевлевой Тамары Борисовны, то ли вследствие вот-вот имеющих начаться месячных она увидела себя со стороны и задумалась. Что вообще происходит? Преступление может совершить каждый. Но чаще всего совершает его преступник. И от него я должна защищать людей.

Все сложнее, конечно. Головня не наивная дура и отлично понимает, что вокруг происходит. Но есть границы, которые нельзя переходить. Не затем у нее погоны на плечах, чтобы резать по живому, это же просто дети. Что, подследственный резко повзрослел, когда ему исполнилось восемнадцать? Три месяца назад? Бред. Эта ссыкуха со своим Ромео и будущая бабушка с манерами жены фараона не ее клиенты. Не клиенты Головни. Не хищники.

Но надо осторожно, это не шуточки. Головня сама себе тоже не враг.

— На экспертизу ты выслала ее? — спрашивает майор.

— Конечно, — отвечает Головня. — А если экспертиза покажет…

— Ты не беспокойся. Это вообще не твой вопрос. Врач, которая написала уведомление, ясно говорит, что она рожать не может. Аборт в пятнадцать лет! Это что?! За это медаль, по-твоему, надо давать? За это надо сажать в тюрьму. По-моему!

— Подследственная категорически против аборта. Она будет рожать.

— Еще лучше. А если она умрет при родах?

— Товарищ майор, вы не рожали, а я рожала. Почему она должна умереть? В деле никаких данных о патологиях ее беременности нет. Рожали и помладше ее. У нас отличные врачи. Заставить ее сделать аборт мы все равно не можем. Без ее согласия, без согласия отца, без медицинских показаний… сами понимаете. Вот она родит, а счастливый папаша на зоне. И, представьте, попадет это, например, какому-нибудь московскому журналисту. И те, кто от вас сейчас требует — «скорей, скорей», на вас же все и свалят.

Майор смотрел на Головню тяжелым взглядом. Это что, еб твою мать? Бунт на корабле?

Головня смотрела, глаз не опускала, бабы, они такие. Тяжелый взгляд выдерживала без проблем. Смотри, смотри. А мозгом своим пропитым все-таки подумай. Дело ведь тебя касается.

— Какому журналисту? — спросил наконец майор Мельниченко.

— У подследственного родители не под забором найдены, — охотно объяснила Головня. — Они люди серьезные, известные. Думаете, будут так сидеть и ничего не делать? А у них знакомства, связи. И в Москве тоже. А это дети, очень чувствительная тема. Детей нельзя трогать без необходимости. Товарищ майор…

— Что, товарищ майор?!

— Если она аборт не сделает, лучше подследственного пока выпустить. Под подписку о невыезде. Чтобы он был при ней. Пока она беременная ходит.

— Сопли распустила, все-таки… Ладно, посмотрим. Подождем экспертизу. Иди работай. Пока никаких новых инструкций нет.

Глава 25

Конквистадор или конкистадор?

«Я конквистадор в панцире железном… Я весело преследую звезду…» Валя нашел книжечку в сумке девушки Людмилы, пока она была в ванной комнате, решил проверить содержимое сумки, скорее от скуки, чем по необходимости.

Уютно доносился шум воды, льющейся в ванной, Валя лежал в кровати совершенно голый, начало стихотворения ему даже понравилось. Но потом сразу стало неинтересно… Там дальше было небо дикое и беззвездное. А Валя такое небо отлично себе представлял, намного лучше, чем автор стиха. И ничего смутного в таком небе Валя не усматривал. Любовь не искал, мечту не создавал, а четко реализовывал план, это совершенно разные вещи. Дальше в стихе появлялась лилея голубая, это вообще не понятно, что такое. Книжка из всего содержимого сумки была самым интересным предметом. Но оказалась совершенно не интересной, так что остальное тем более не стоило Валиного внимания, косметика, телефон, ключи… И слово «конквистадор» Вале не понравилось. Он знал, что означает это слово. Завоеватель, захватчик. Это про Валю. Валя, в сущности, конквистадор.

Какое-то фото выскользнуло между страниц и упало на плед. Так… на фото молодой человек выходит из офиса, оглядывается, тут его и настигает объектив. Ну-ка? А вот это интересно, на обороте рукой Людмилы написано: дрессировщик летучих мышей. А говорила, исчез незаметно. Та история, рассказанная в ресторане… Вышел незаметно, но был сфотографирован на память перед самым уходом. У девушки Люды всегда фотоаппарат с собой, она обожает фотографировать.

Шум душа прекратился, через минуту дверь ванной открылась и появилась девушка Люда в купальном махровом халате. Волосы сухие, наверное, под душем Люда стояла в той жуткой пластиковой шапочке, чтобы их не намочить. Это хорошая гостиница, шапочки на такой случай предусмотрены. Сейчас она снимет халат, оденет то немногое, что необходимо в очень душный июльский вечер в Ростове. Это ритуал, пусть Валя напоследок увидит девушку Люду со всех сторон, сложена она так, что стесняться абсолютно нечего. Наоборот, интересно, когда ничего на тебе нет, а он смотрит.

— Подойди, пожалуйста, — она подходит, в руке держит трусики.

— Кто это?

— Тот, что выгнал летучих мышей, я рассказывала.

— Ты не сказала, что сфотографировала его.

— Зачем тебе? Мало сумасшедших в городе? Ого, ты ревнуешь. Я совершенно не ожидала. Думала, тебе нравится, что я такая.

Может, и нравится, вот она стоит перед кроватью, держит трусики в руке. Улыбается с шутливым осуждением, свет из-за шторы скользит по ее коже.

Конквистадор или конкистадор? Вале встречалось слово конкистадор. Конкистадор сильно звучит, а конквистадор как-то фальшиво, был такой танец твист в семидесятых, Валя помнит. Конквистадор что-то имеет общее с этим твистом, еще со свистом, вечно эти поэты все испортят. Валя не конквистадор, а конкистадор, его агрессивность удивляет даже девушку Люду. Не надо было ее дергать, тащить, она бы и сама легла. Да, а почему бы ее не тащить, кто она такая? Сначала она была как-то весело напугана, но теперь кажется ей уже не до смеха. Ударить ее, схватить за горло? Можно и застрелить, пусть она плачет, просит. Выпустить в нее пулю. Потом еще одну. Не добивать, посмотреть, как ее будет корежить, пока она не вытянется.

За окном сверкнуло, загремело и хлынул ливень. Валя был вне себя, она смотрела на него перепуганная, с гримасой боли на лице, по щекам ее текли слезы, это окончательно привело Валю в экстаз, сейчас он кончит, да что там кончит — взорвется. Валя взорвался, и в следующий миг комнату наполнило хлопанье крыльев, лицо девушки Люды обессмыслилось от ужаса, на постели… они не сидели, не лежали,