чтобы не сделать мне больно. Как ласково он целует меня. Как он любит меня, как его тело любит меня.

— Вы не понимаете, какой ущерб вам нанес подследственный, — Головня сама не верит словам, которые произносит.

— Дай Бог вам каждый день такой ущерб, какой нанес мне подследственный. Зачем вы его у меня забираете, что я вам сделала плохого?

Головня не любит мужчин младше себя. Борис явно не герой ее романа. Вот ее Петр вообще не спрашивает согласия, не проявляет также особенной нежности и явно наслаждается своей властью. Но она невольно сочувствует потерпевшей. Как женщина, она понимает, что потерпевшая по-своему права. А начальство — нет. Теперь у Головни ее собственный кабинет готов поплыть перед глазами. Теперь она видит потерпевшую совершенно по-другому. Дети так не чувствуют и так не говорят.

Ситуация усугубляется совершенно неожиданными у этого, в сущности, еще ссыкуна, спокойствием и достоинством, с которыми он держался при аресте. Что тоже начинает действовать на Головню, ведь ей очень даже есть с чем сравнивать. Вот подследственный Стецько 1973 года рождения. Вступал с женщинами в близкие отношения и, любя, обворовывал. Четвертая по счету оказалась деятельная, отыскала первых трех. Теперь Стецько 1973 года рождения рыдает. Говорит о любви, заглядывает ей в глаза своим пламенным взором и в камере пишет стихи. Надеется тронуть женское сердце Головни. Летний дождик тебе скажет ⁄ О любви моей… Так иногда хочется дать по морде прямо в кабинете. Но нельзя. Подследственный — это предмет производства.

Мать другого подследственного и потерпевшая молчат. Понимают, что следователя Головню отвлекли какие-то важные мысли и не надо ей мешать. Тишину прерывает резкий телефонный звонок. Головня берет трубку.

— Да… да, товарищ майор. Конечно, продвигается. Нет, полной ясности еще нет. Да. Я думаю, недели две. Что? Да, я вас слушаю… Нет, я ловлю мышей, товарищ майор… Нет, я не распускаю сопли, товарищ майор. Так точно, товарищ майор, в двенадцать у вас в кабинете.

Она положила трубку, долго что-то писала. Потом дала подписать потерпевшей.

— Но тут нет почти ничего из того, что я говорила, — говорит потерпевшая.

— Извините, — возразила следователь, — тут только факты. Ваши любовные восторги я не могу занести в протокол.

— Вы не должны так говорить, — это уже Тамара Борисовна.

— Я не должна была соглашаться на ваше присутствие при допросе потерпевшей, — почти огрызается Головня, — больше я этой ошибки не совершу.

— Я понимаю, — говорит мать подследственного Иевлева Тамара Барисовна 1951 года рождения. И опускает глаза.

И тут Головня вдруг видит, что эта Иевлева действительно понимает все. Все абсолютно понимает. То есть, и это главное, прекрасно понимает, о чем был телефонный разговор. И в чем смысл неосторожных реплик, вырвавшихся в ответ на резкости с той стороны собеседника на другом конце провода. И следователь Головня первый раз в своей практике и при том в собственном кабинете становится пунцовая от стыда.

— Марина, — говорит мать подследственного, — подпиши протокол. Так надо.

Марина подписывает протокол, Иевлева тоже пописывает, обе встают и, пробормотав «до свиданья», выходят из кабинета.

Глава 24

Головня и товарищ майор

Головня в понедельник рано утром получила инструкции, следуя им, отказала в изменении меры пресечения в отношении задержанного Бориса Евгеньевича Гущина 1982 года рождения.

Потом допросила потерпевшую, перекусила и к двенадцати часам была перед кабинетом, хозяин которого, майор Мельниченко звонил ей во время допроса.

Майор Мельниченко, непосредственный начальник Головни, поинтересовался, как продвигается дело о растлении несовершеннолетней.

В пятницу по этому делу был разговор с адвокатом задержанного, подозреваемого в совершении преступления. Коньков, кстати, неплохой адвокат, быстро они там сорганизовались. Ну и ему майор не то, что пообещал, но прозрачно намекнул на возможность изменения меры пресечения уже в понедельник. Адвокат тоже прямо ничего не сказал, но намекнул тоже прозрачно, что родители задержанного идут навстречу, осталось только обсудить детали.

Ну и ладно, пусть выходит, следствие закончится, результаты следствия — это отдельный разговор. Коньков же понимает, все стоит денег. А там уже дальше суд будет решать.

Но тут звонит Калюжный, начальник городского УВД, говорит, дело это обещает стать резонансным. Пора начинать бескомпромиссную борьбу с проявлениями распущенности среди молодежи! Тем более, что молодежь — это ж наше будущее.

На фоне общих успехов по борьбе с преступностью, а они не такие поразительные, как бы хотелось, резонансное дело очень кстати.

Резонансное дело? Информация как быстро пошла. Ну так я устрою резонансное дело. Теперь придется наверх отстегивать намного больше, раз это дело резонансное. И все договоренности с адвокатом надо пересматривать, а как же? Это теперь на другом уровне решается. Тем более до конкретных договоренностей по суммам пока не дошло.

Следователь сразу получила инструкцию, никакого изменения меры пресечения, все по полной программе. Нюник интеллигентский, сука. Жалко, что не жид. Родители, бля, профессора. Стыдобища какая, а? Майор Мельниченко с любовью посмотрел на портрет Дзержинского на стене, как бы предлагая разделить радость. Ну и начальство, конечно взяло под личный контроль. Давай, говорит, раскручивай. А ты и так уже раскручиваешь? Ну хорошо. Продолжай! Тем более, папа там лауреат международной премии. Намекают, что не бедный.

И вот тут следователь, причем следователь неплохой, да еще и женщина, выкатывает тебе, что много неясного, и еще ей надо две недели.

Какие, бля, две недели?! Щас все в отпуск пойдут, зачем тянуть? Все же понятно. Сигнал от общественности в лице врача и медицинской сестры был? Был! Факты подтвердились? Ну! Тем более, мне тоже что-то надо говорить наверх. Там ждут.

Сложная какая штука — жизнь. Они результатов ждут. Но и бабки тоже ждут. А тут по жизни, чем больше бабок, тем меньше результатов. За то и бабки дают, это ежу понятно. И с ребятами надо нормально жить. Сказал — сделал. Обещал — выполнил. Вот и крутись, майор Мельниченко. Начальству что? Оно на тебе едет, и тебя же плеткой охаживает. А попробуй, слово скажи. Тут настроение майора Мельниченко резко испортилось, потому что он себе очень живо представил последствия этого самого сказанного слова.

И даже перспектива бухать сегодня в кабаке с Толиком Светличным, которому надо дать материал, чтобы он написал про это дело в газете, уже не развеяла мрачных мыслей. Толик — веселый мужик, серьезный человек. Газета вся ему принадлежит. И бухать с ним приятно. Но, сука, это не суть важно. Майор тоже не бедный человек, на ресторан деньги у него и самого уж как-нибудь найдутся. Тут, бля, другое.