Мы посидели еще немного. Я разглядывал дом. У большинства домов здесь имелись противоураганные рольставни, у кого-то окна были заколочены деревянными панелями. Над нами висели мощные просевшие провода высокого напряжения, готовые упасть на землю. Я вспомнил отца, несчастный случай с ним не был единственным в своем роде, как я думал прежде. Сколько народу погибнет от удара электротоком на сей раз? Сколько времени уйдет на ремонт электросетей? Я витал в облаках, воображая, что мы с Наталией живем где-то в холодном месте, где зимние шторма несут снег, остающийся на земле, и голые ветви тянутся к пустому серому небу, силовые линии спят под землей, как жирные черви, а люди в тепле и безопасности сидят в своих домах.

Некоторое время Бимбо рассказывал о своей сестре. Чувствовала она себя в последнее время неважно. Смерть Марии подкосила ее, и Бимбо опасался, что она нашла способ прятаться от боли, способ, включавший использование шприца. К моему удивлению, он рассказал, что его дела с Альтаграсией идут прекрасно. Она такая забавная, сказал он. Умеет слушать. И готовит прекрасно. Санкочо. Мангу. Тушеные бобы. Бимбо любил поесть и был рад таким изменениям в своей жизни. Они по-настоящему узнавали друг друга. Он не сомневался, что они без труда пройдут собеседование и он получит свои двадцать косых. Добавить еще страховые выплаты по полису его матери, и он сможет купить дом где-нибудь в другом месте. Потом он закончил говорить, и мы сидели в молчании.

Но я вдруг понял, что он молчит, потому что я ничего не спросил у него, но тогда это молчание перешло бы в ряд острых вопросов. Улица за стеклами машины была пуста, небеса нависали злобным месивом, ветер усиливался, обращал в пляс деревья. Приближались несчастья, и мир знал это.

Я сидел в машине, смотрел на деревья, тосковал по отцу. Может быть, будь он сегодня дома вместе с матерью, я бы не был сейчас на грани панической атаки, опасаясь за ее жизнь. Все это наполняло меня такой злостью, которая подкармливает себя сама, и эта злость говорила мне, что во всем виноват Бимбо. Он втянул нас в это. Он одержим жаждой мщения. Может быть, я мог его остановить. Сказать что-нибудь такое, что заставило бы его передумать. Но я ничего не сказал, потому что я знал: по его сердцу прошла такая рана, залечить которую никто не в силах. Иногда единственное, что сохраняет дружбу, это слова, которых ты не произносишь.

Я снова подумал о Наталии. Я подумал о каком-нибудь дне в будущем, когда мы сможем собраться все вместе и повеселиться, без всяких мыслей об убийствах, о тех убийствах, что мы совершили, или о преследующей нас длинной тени убийств Папалоте. Ничто из этого не успокоило, только отвлекло меня, и моя злость немного сдулась.

Несколько минут спустя мимо нас прошла дама, выгуливавшая собаку, даме явно хотелось, чтобы ее маленький пушистик справил свои дела до того, как ураган запрет их в доме. Собачонка остановилась и навалила кучу почти перед дверью дома Кимбо. Дама достала из кармана маленький зеленый пакетик, уложила его себе на ладонь, после чего нагнулась, чтобы подобрать собачьи какашки. Не прерывая этого своего занятия, она смерила нас злобным взглядом. Наше присутствие не могло привести ни к чему хорошему. Она была права. И все же это было напоминанием о том, с чем мы с Бимбо сталкивались миллион раз: люди, глядя на нас, определяли, кто мы такие, по нашей одежде, по тому, как мы выглядим, а кто-то даже был готов смотреть на нас зверским взглядом, держа в руке в буквальном смысле кучку теплого говна. Каждый раз, когда Наталия начинала говорить о переезде в Штаты, я сталкивался с чем-то подобным тому, что видел сейчас. Я не хотел, чтобы кто-то спрашивал у меня, читал ли я в газетах или слышал ли высказывания людей о том, что наплыв в Штаты таких, как я, уничтожает их страну. Я не хочу, чтобы люди смеялись над моим акцентом или над акцентом Наталии. Я не хочу разбираться еще и с этим говном.

Минут двадцать спустя, когда на стекло стали падать крупные капли и я уже собирался сказать Бимбо, что ветер усиливается и нам пора возвращаться, мимо нас проехал потрепанный «Камри». Какой-то из его шкивов завывал, как подвергаемый пытке банши [64]. Машина остановилась перед домом Кимбо.

Водитель заглушил двигатель и распахнул дверь. Это был Кимбо. Он не просто вышел из машины, он еще и разоблачился на ходу. Сидя в полутьме «Лазера», он казался крупным. Стоя рядом с машиной, он казался гигантом. Росту в нем было не меньше шести с половиной [65], а к этому прилагалась и куча мускулов, хорошо защищенных слоем жира.

Кимбо ссутулился, защищаясь от дождя, и с быстротой карлика направил свое громадное тело к двери дома. Он открыл дверь и вошел внутрь.

– Что теперь? – спросил я.

– Подождем, – сказал Бимбо. – Дадим ему несколько минут – пусть расслабится. А потом подойдем и постучим в его дверь.

– Постучим в его дверь? Типа мы продаем пакеты для мусора или какое другое говно? И что будет, когда он откроет дверь?

– Мы с тобой одновременно набросимся на него, – сказал он.

Его ответ был настолько глуп, что я даже хихикнул.

– Я не знаю, какие фильмы ты смотришь, mi hermano, но удар кулаком так не работает. К тому же, судя по его виду, ты можешь вмазать кирпичом ему по морде, а он только улыбнется, перед тем как в один присест откусить и проглотить твою голову.

– На хер ты накачивал тогда свои мускулы, чувак? Никаких календарей и ничего другого в этом роде с твоей похожей на жопу физиономией в этих дурацких очках выпускать никто не собирается, так что, может, тебе хоть мускулы попользовать для благого дела.

Я улыбнулся. Мне до сих пор нравились такие выверты, для нас это была нормальная форма общения.

Дождь стал лить как из ведра, которое ветер гонял по небу, словно что-то живое. Бешеный танец деревьев пробуждал призраков слишком большого числа дурных воспоминаний внутри меня.

– Готов? – спросил Бимбо.

– Нет, – ответил я, думая о темных пятнах крови перед домом Хавьера и маленьких гробах на моей двери. За этой дверью сейчас сидела в одиночестве моя мать. – Но давай уже сделаем это.

Мы вышли из машины и трусцой побежали к дому Кимбо. Дама давно уже исчезла за углом, и на улице теперь никого не было. Все здесь выглядело как место,