кто такая Мария. Знал ли он, кто ее убил? Я уже собирался спросить его, но Бимбо меня опередил.

– Это ты убил мою мать.

– Нет. Я ж тебе, блядь, сказал: я не убиваю людей. Твоя мать была что надо. Милая такая, смешила меня. Ее все любили, клянусь тебе.

Это было похоже на правдивый ответ – он не колебался и даже, видя направленный на него пистолет, смотрел Бимбо прямо в глаза.

– Ты знаешь, кто в нее стрелял?

– Нет, – сказал Кимбо, но другим голосом. Тональность изменилась. Он занервничал впервые с того момента, как началась эта катавасия.

– Ты уверен? Ты ведь ее знал. Ты с ней работал и знаешь людей, которые продают оружие, – сказал Бимбо. Рука, державшая пистолет, только что не дрожала, но теперь ее затрясло. Я боялся, что он размажет мозги Кимбо по этому сраному дивану. Кимбо мне не нравился, но я не хотел погрязнуть в этих делах теперь уже на два тела, и при этом ни на шаг не приблизиться к сведениям о том, кто убил Марию и Хавьера.

– Я знал твою мать, – сказал Кимбо. – Она мне нравилась. – Голос его звучал глубинно, спокойно. – Она была хорошая женщина, но она сваляла дурака, привела в Сан-Хуан своих продавцов, а Сан-Хуан принадлежит…

– Это гнусная ложь! – вскрикнул Бимбо, потом посмотрел на меня. – Моя мать продавала в «Лазере»! Точка!

Неужели Мария затеяла что-то еще? Мы многое узнали в дни после ее убийства, но в жизни редко удается найти места для всех частей пазла. «Она сваляла дурака, привела в Сан-Хуан своих продавцов». Это было важно. Это меняло все. Я надеялся, что это неправда.

Кимбо открыл было рот, чтобы добавить еще что-то, но Бимбо опередил его.

– Ты прежде работал на Папалоте? – спросил Бимбо.

– Если ты работаешь в Сан-Хуане, ты работаешь на Папалоте. Даже если ты этого и не знаешь, – сказал Кимбо.

– Что за херню ты несешь? Отвечай на вопрос – да или нет.

– Да.

– Значит, кое-кого из его людей ты знаешь, так?

Кимбо промямлил что-то.

– Что ты сказал? – спросил Бимбо.

– Я сказал «да», – сказал Кимбо.

– Кого он посылает убивать людей? Кто его любимые gatilleros? Один, три, десять. Мне насрать, сколько имен ты знаешь, назови их мне все.

– Зачем? Ты не можешь убить…

Бимбо ударил Кимбо по лицу рукояткой пистолета.

– Блядь!

Бимбо ударил его еще раз, потом прижал ствол ко лбу Кимбо.

– Говори. Или я нажимаю на крючок!

– Р-Рауль и Эль Брухо …[67] Больше я никого не знаю, – сказал Кимбо. Голос его был ничуть не лучше его вида.

Вот и все.

Два имени.

Это стоило нам одного тела и наших надранных задниц, но зато мы получили два имени.

Все кончено. Мы могли уходить.

– Всего двое? – спросил Бимбо. Он, конечно, хотел знать больше.

– Два высококлассных профи у Папалоте, – сказал Кимбо. – Им он поручает все дела за пределами Ла-Перлы. Они… они неприкасаемые. Как призраки. Никто не видит, как они приходят и уходят.

– Где мне найти Рауля и Эль Брухо?

– В Ла-Перле, – сказал Кимбо. Его голос звучал подавленно. – Клянусь, больше я ничего не знаю, парень. Если ты уйдешь отсюда сейчас, я клянусь, я тебя никогда не видел, понял? Я не…

– Они оба живут там?

Кимбо замолчал, словно не понимал, о чем Бимбо спрашивает его. Потом имена вернулись к нему, понимание изменило выражение его лица. Он кивнул, из его носа и на подбородок текли кровь и сопли. Моя собственная челюсть пульсировала. Я пытался не обращать на нее внимания.

– Это они убили мою мать? Скажи мне правду, и я не убью тебя.

– Я не знаю, кто ее убил, – сказал Кимбо. – Слышь, чувак, меня ведь тоже могли тогда прикончить, когда убили ее. Я тебе говорю то, что я знаю.

– Ни хера ты не знаешь, – сказал Бимбо. – Скажи мне вот что: ты подбежал к ней, когда ее застрелили? Ты пытался ее спасти? Ты вызвал «Скорую»? Ты?.. – голос Бимбо сломался. Дыхание его перехватило. Пистолет дрожал в его руке, ударяясь о лоб Кимбо.

– Скажи мне, блядь, что ты сделал, сука!

Кимбо ничего не ответил. Его молчание сказало нам, что он сделал; он убежал. Он услышал выстрелы и дал деру.

– Ебаный трус, – сказал Бимбо, его очки соскользнули на пухлое лицо, когда он крепче ухватился за рукоять пистолета. Кимбо ничего не сказал. Его взгляд был устремлен на Бимбо, и дышал он так, будто пробежал марафонскую дистанцию. Я был рад, что он наконец-то испугался.

– Послушай, – сказал Кимбо, – я не имею никакого отношения к смерти Марии. Ты должен мне верить. Она сваляла дурака на территории Папалоте и…

– Заткнись, блядь!

Бимбо отошел в сторону, наклонился над Кимбо, поднял подушку с дивана, потом убрал пистолет ото лба Кимбо, прижал подушку к его лицу, потом приставил к ней пистолет и нажал на спусковой крючок.

Мир ушел из-под моих ног, и мне пришлось опереться о стол.

– Бимбо, он же ничего не сделал…

– Это верно, он ни хера не сделал, – сказал Бимбо, стоя над Кимбо и по-прежнему прижимая пистолет к подушке, а кровь уже бежала по шее Кимбо на его грудь.

По лицу моего друга бежали слезы, но он стал теперь кем-то другим. Мне опять показалось, что прошло много лет, а я и не заметил этого. И тут меня осенило: по мнению Бимбо, все, так или иначе знавшие о смерти его матери, виноваты.

Но это было неправильно. Он не мог так вот убивать людей.

Я спрашивал себя: что Бимбо увидел на моей физиономии. Я надеялся, что моей опухшей, пульсирующей челюсти было достаточно, чтобы скрыть ужас, который наверняка прилип к моему лицу.

– Этот сукин сын и пальцем не пошевелил, Гейб, и моя мать умерла на этом тротуаре.

– Я знаю, чувак, – сказал я. Мне хотелось убраться поскорей отсюда к чертовой матери. – Но послушай меня, нельзя же вот так…

Бимбо поднял руку. На мгновение мне показалось, что он собирается выстрелить и в меня, если я скажу нет или начну читать ему лекцию об убийствах. Кимбо ничего не сделал, это верно, но после того, как прозвучали выстрелы, полетели пули и Мария упала на асфальт, разве кто-то сделал хоть что-нибудь, думал я. Мы все считаем себя храбрее, чем мы есть на самом деле.

Ничто уже ничего не исправит, ничто не вернет его мать в мир живых, но иногда нам не нужно решение, иногда мы на самом деле ищем место, где мы можем дать волю своей ярости.

И иногда мы находим оправдания для тех, кого любим, чтобы можно было продолжать их любить и дальше.

– Ладно, никаких лекций. Как ты хочешь это разрулить?

– Я должен