строить в той деревне странноприимный дом для больных и бедняков. Думали, что надежно укрылись от короля, ан не вышло. Его люди добрались и до тех мест. Нашли они беглецов, можно сказать, случайно: сидели как-то в деревенском трактире, ели-пили, а когда пришла пора рассчитаться за стол, дали трактирщику свою аргилльскую валюту. А тот не взял: мол, деньга-то не местная, не знаю, говорит, каков курс ваших тугриков к нашим. Король-то и насторожился: ага, значит, эти деньги тебе знакомы, каналья! А ну, говори, кто еще с тобой ими расплачиваться пытался!

В итоге нашли беглецов. Отца Герберна Дамон сам казнить не стал, слугам приказал провести декапитацию: дескать, не нужны мне в королевстве волнения на религиозной почве, а оставить такой демарш без ответа я не имею права, король я или… ну вы в курсе. После того повелел Димфне не перечить отцу, а возвращаться домой и готовить свадебный наряд. Ну та ему и выдала: мол, поздняк метаться, батя, меня тут уже за Христа сосватали. Сильно осерчал тогда король. До полного помутнения рассудка и страшного аффекта. Вот в том аффекте будучи, и снес он дочери голову своим мечом. Случилось это аккурат 15 мая (ныне День святой Димфны), вот только год потерялся между 620-м и 640-м. Потом-то Дамон прозрел, ужаснулся и сбежал – но дело-то уже было сделано.

Димфну же и Герберна местные жители, отойдя от потрясения, похоронили в пещере, а позже рядом с ней стали происходить чудеса – во всяком случае, так уверяли пейзане, а за ними и паломники. Да чудеса те особые: стоило посетить ту пещеру да побыть у гроба Димфны эпилептику, одержимому или ино как в уме повредившемуся, – и наступало исцеление. Можно сказать, спонтанная чудотворная ремиссия.

Возвели на том месте в 1349 году церковь, где мощи святой Димфны покоились в золотой раке. В 1489-м церковь сгорела дотла, но в 1532-м там же построили и освятили новую, и мощи – правда, уже в серебряной раке – покоятся в ней до сих пор.

Легко себе представить, что наплыв пациентов, жаждущих чудесного исцеления, имел место. На самом деле еще как имел. Соответственно, многим приходилось ждать своей очереди днями и неделями. Опять же, после припадания к мощам тоже стоило повременить с отбытием: вдруг не помогло, и потребуется еще сеанс? Тут-то жители Геля и поняли: вот оно, настоящее-то чудо! Пациентов можно по домам разбирать да селить, к работам привлекать, у кого денег не водится за постой заплатить! Надо ли говорить, что дворов в той брабантской деревушке заметно прибавилось? По слухам, принимали болезных как родных. Да и оседали многие из них потом тут же, в деревне. Позже, кстати, деревушка выросла в городок, появились в нем странноприимные дома, в которых в 1930 году проживали порядка четырех тысяч пациентов. А святую Димфну и по сей день почитают как заступницу психически больных, жертв стресса и семейного насилия, покровительницу психиатров, нейрохирургов и психологов, а также конкретно городка Гель.

Но то потом, а в 1821 году, когда Эскироль решил отправиться и посмотреть на связанную с легендой деревню собственными глазами, она еще не обрела статус города. Приехал доктор – и понял, что с рекламой психкурорта, мягко говоря, перестарались. Ибо психически больной человек – он что во Франции, что в Бельгии, что в далеких колониях сумасшедшим и остается. И если начинает буйствовать – тут уже не до пасторали. Собственно, коренные жители Геля это давно поняли, просто… скажем, не сильно делали на этом акцент, расписывая чудеса и бонусы. Буйствует – значит, на цепь негодника или привязать покрепче. Плохо себя ведет – так у местных и коррекционных люлей выписать не заржавеет.

Позднее Эскироль писал:

«Вступив на территорию Геля, мы с сокрушением сердечным увидели одного беспокойного маньяка, который возбужденно метался около какой-то фермы, и ноги его у щиколоток были окровавлены от оков. В каждом доме здесь можно видеть железные кольца у печей и кроватей для прикрепления цепей».

Но сам принцип содержания хронически психически больных людей поближе к природе, да с включением их в нехитрый деревенский быт, Жан-Этьен все же счел рациональным. Что он по этому поводу предпринял – о том рассказ впереди.

Первая организованная психколония – ферма Сент-Анн

Продолжу экскурс в историю. В прошлый раз рассказ завершился на поездке Эскироля в бельгийскую деревушку Гель. А вот чем обернулась эта поездка – сейчас узнаете. Повторюсь, это пространное отступление нужно, чтобы дать представление о том, что пансионаты, даже на первый взгляд совершенно революционного типа, – это уже было. А если повезет, то еще и будет.

Несмотря на разочарование от близкого знакомства с легендой деревушки Гель, Эскироль видит и рациональное зерно в таком принципе содержания пациентов: нет той скученности, что предполагают стены больницы, есть больше возможностей проводить время на свежем воздухе, а главное – есть чем занять тех, кто способен хоть чем-то заняться. Ибо принцип «Чем бы боец ни занимался – лишь бы испытывал перманентную посткоитальную астению» актуален во все времена и для всех социальных групп.

Долго искать нужное место не пришлось: нашлось такое в получасе пешей ходьбы от Бисетра. Называлось оно фермой Святой Анны. Ну как фермой. Еще в 1651 году Анна Австрийская, будучи регентом при тринадцатилетнем Людовике XIV (вспоминаем Фронду, кардинала Мазарини, трех повзрослевших оболтусов-мушкетеров и их друга-гасконца, задолбавших двадцать лет назад беднягу Ришелье), устраивает обмен. Отель-Дье отдает часть принадлежавших больнице земель в предместье Сен-Марсель (или Сен-Марсо) городу – дескать, Парижу нужнее, население растет, а город не резиновый, – а королева выделяет Отель-Дье 21 арпент (или 26,5 акра, или чуть более 10,5 гектара) земли под строительство новой больницы, которую велит назвать в честь своей покровительницы, по совместительству бабушки Иисуса Христа и матери Богородицы, святой Анны.

В итоге поначалу получилось как в той поговорке: ни богу свечка ни черту кочерга. Предместье Сен-Марсель еще долго оставалось, по словам Сен-Луи Себастьена, тем еще бомжатником… пардон, клошарником:

«В этом квартале проживает парижская чернь, самая бедная, самая неспокойная и самая необузданная. В одном доме предместья Сент-Оноре больше денег, чем во всем предместье Сен-Марсель или Сен-Марсо.

В этом квартале, отдаленном от оживленной части города, прячутся люди, потерявшие состояние, мизантропы, алхимики, маниаки, мелкие рантье с ограниченными средствами и несколько трудолюбивых ученых, которые действительно ищут уединения и хотят жить в полной безвестности, вдали от шумных блестящих кварталов. Никто не станет разыскивать их на этой городской окраине. Если кто сюда и заезжает, то