— Я хочу задержать их. Выиграть время. Заставить их думать, что у нас есть силы, которых на самом деле нет. Если мы сможем отвлечь их на день, на два, если мы нанесём им урон, если мы заставим их сомневаться — город получит передышку. А может быть, и помощь.

— Если, если, если, — перебил Луков, и голос его, слабый после ранения, вдруг окреп. — Ты знаешь, что шансов нет. Два парохода против семи военных кораблей. Это не бой, это самоубийство.

— Я знаю, — ответил я. — Но если мы не выйдем, они войдут в гавань. Береговые батареи не смогут остановить все семь кораблей. Они подавят нас огнём, высадят десант, и тогда всё, что мы сделали, все, кто остался в городе, погибнут. Не в бою — в резне. Я не могу этого допустить.

Луков хотел возразить, но я поднял руку.

— Я не прошу вас одобрить это решение. Я ставлю вас перед фактом. Сегодня мы начинаем готовить пароходы к выходу. Завтра на рассвете мы выходим в море.

Он замолчал. Смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять ещё одного человека. Потом он кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Ты остаёшься в городе.

— Павел…

— Ты остаёшься, Андрей Андреич. — Я шагнул к нему, положил руку на плечо. — Кто поведёт оборону, если я не вернусь? Рогов нужен на батареях, Финн — в разведке, Обручев — на верфи. Ты — единственный, кто может командовать городом. У тебя есть опыт, у тебя есть имя, у тебя есть уважение. Люди пойдут за тобой.

Он смотрел на меня, и в глазах его, старых, усталых, я увидел то, что видел только раз, — когда мы хоронили его сына. Боль. И принятие.

— Дурак, — сказал он тихо. — Всегда был дураком.

— Знаю, — ответил я. — Но другого у нас нет.

Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я вышел из Ратуши и направился к верфи, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тяжёлым стуком. Надо было спешить. Времени не было.

Верфь встретила меня гулом молотов, визгом пил, запахом смолы и горячего металла. Обручев, сорвавшись с места, уже отдавал распоряжения, и люди, которые ещё вчера копали траншеи и таскали мешки с песком, теперь обшивали пароходы листовым железом, снимали с береговых батарей дополнительные пушки, тащили на палубы ящики с картечью и гранатами.

«Пионер» стоял у достроечной стенки, его трубы дымили, машина была под парами. Наш первый пароход, тот самый, что привёл нас сюда столько лет назад, теперь готовился к последнему бою. Я поднялся на борт, прошёл по палубе, где суетились матросы, проверяя такелаж, закрепляя орудия, размечая места для стрелков. Братья Петровы, командовавшие корабельной артиллерией, встретили меня у носовой пушки.

— Павел Олегович, — сказал старший, Иван, вытирая руки ветошью. — Всё сделаем, не сомневайтесь. Железо приварили, где смогли. Борта, конечно, не броненосные, но от картечи спасут. А от ядер… — он махнул рукой, — от ядер и броня не всегда спасает.

— Сколько пушек успеем поставить?

— Двенадцать на «Пионере», десять на «Прогрессе». Шестифунтовки, с береговых батарей. Ещё две двенадцатифунтовки на нос поставим. Картечницы — по четыре на борт. Гранаты, бомбы — всё, что есть.

— Хватит, — сказал я, хотя сам не верил в это. — Сколько человек на каждом?

— По семьдесят матросов, плюс артиллеристы, плюс десант. Если брать всех, кто вызвался…

— Сколько вызвалось?

Он усмехнулся, и в усмешке его было что-то горькое, тяжёлое.

— Все. Все, кто может держать оружие. Пришлось отбирать. Рогов сказал, что больше ста человек на корабль не поместится. Так что на «Пионере» — девяносто, на «Прогрессе» — восемьдесят. Остальные остаются на батареях.

Я кивнул и пошёл дальше. На корме, у штурвала, стоял Финн, опираясь на палку, и смотрел на море. Услышав шаги, обернулся.

— Ты тоже идёшь? — спросил я.

— А ты думал, я останусь? — ответил он, и в голосе его не было шутки. — Я знаю эти воды лучше любого лоцмана. И стрелять умею. И на языке их говорить. Кому, как не мне, идти?

— Ты ранен.

— Я всегда ранен, — усмехнулся он. — Это моё нормальное состояние.

— Давление держим, — сказал старший механик, молодой парень из тульских мастеровых, которого Обручев выучил на своём заводе. — Если не гнать на полную, хватит на восемь часов непрерывного хода. Если экономить — на двенадцать.

— Экономить не будем, — ответил я. — Нам нужно всё, что можно выжать.

— Тогда шесть часов. Потом придётся гасить котлы.

Я поднялся на палубу, чувствуя, как тяжелеют плечи. Шесть часов. Шесть часов, чтобы встретить флот, который идёт нас уничтожить. Шесть часов, чтобы сделать то, что невозможно. Или умереть, пытаясь.

Вечером я вернулся домой. Елена ждала на крыльце, и я увидел, как она побледнела, заметив что-то в моём лице.

— Ты уходишь, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Завтра на рассвете. «Пионер» и «Прогресс» выходят в море.

Она молчала долго, и в этой тишине я слышал всё: страх, боль, надежду, отчаяние. Потом она шагнула ко мне, обняла, и я почувствовал, как её пальцы впиваются в плечи, как дрожит её тело.

— Вернись, — прошептала она. — Только вернись.

— Вернусь, — ответил я, и слова эти были ложью, которую мы оба знали, но которую она хотела услышать.

Ночь прошла в лихорадочной работе. На верфи не спали — приваривали последние листы железа, проверяли пушки, грузили боеприпасы. Я ходил между «Пионером» и «Прогрессом», проверял всё сам, каждую деталь, каждый заряд, каждую мину, которую Обручев успел сделать за эти дни. Десять мин, залитых смолой, с фитилями, рассчитанными на тридцатисекундную задержку, лежали в трюме «Пионера» — наше главное оружие. Если мы успеем выставить их на пути американской эскадры, если они подорвутся хотя бы на одной, если сеем панику, выиграем время…

Слишком много «если». Слишком много.

К полуночи ко мне подошёл Луков. Он стоял на пирсе, опираясь на костыль, и смотрел, как «Пионер» покачивается на волне. Увидев меня, кивнул, и я подошёл ближе.

—