свеча. Финн поднял голову, и в его глазах, воспалённых от бессонницы, мелькнуло понимание. Рогов замер, Обручев побледнел.

— Что ты задумал? — спросил Луков.

Я подошёл к столу, развернул карту, которую Финн принёс из своего последнего рейда. На ней были отмечены позиции американцев — лагерь, разбитый в трёх верстах от города, в долине за восточными холмами. Склады, артиллерийская позиция, коновязи, полевые кухни. Всё, что мы знали о них, всё, что удалось собрать разведчикам.

— Здесь, — я ткнул пальцем в точку за холмами, — их лагерь. Три тысячи человек, но они не все в строю. Часть отдыхает после вчерашнего боя, часть подтягивается из предгорий. У них есть пушки — двенадцать полевых и четыре осадных, которые они везут за собой. Осадные ещё не дошли, они застряли в горах. Полевые — здесь, на артиллерийской позиции, в полуверсте от лагеря. Пороховые склады — здесь, в лощине, прикрытой с флангов. Провиант — здесь, у самой дороги.

— Ты хочешь ударить по лагерю? — спросил Рогов. — С чем? У нас нет людей для вылазки.

— Не для вылазки, — ответил я. — Для диверсии.

Я обвёл взглядом лица. Луков слушал, не перебивая, и я видел, как он просчитывает варианты, как старый солдат, привыкший оценивать шансы. Финн, забыв про боль, подался вперёд. Рогов нахмурился, но не возражал.

— Токеах принёс форму, — сказал я. — Три сотни комплектов, снятых с убитых. Если мы переоденем людей, если выведем их ночью в тыл, если подойдём к лагерю со стороны предгорий, там, где они ждут свои резервы, нас примут за своих. Это рискованно, но ожидают ли янки от нас подобного шага? Они ведь наверняка думают, что мы дрожим от страха за стенами.

Я налил в стакан воды, делая паузу. Совет молчал, переваривая информацию, и торопить их не стоило. Но мне хотелось, чтобы некто согласился с моим очередным безумным решением.

— Войдём в лагерь, — продолжил я, водя пальцем по карте. — Разойдёмся по складам. Заложим заряды там, где хранится порох. Подожжём провиант. Испортим пушки — забьём стволы, снимем замки, что сможем. И уйдём. Если получится, то они останутся без боеприпасов, без еды, без артиллерии. Без всего, что нужно для осады.

— А если не получится? — спросил Обручев, и голос его дрогнул.

— Если не получится, — ответил я, — мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в их лагере, как солдаты. И заберём с собой столько, сколько сможем.

Тишина повисла над столом. Я смотрел на своих офицеров, и в их глазах читал одно: они согласны. Луков кивнул первым. За ним — Финн, который, хромая, поднялся с места и сказал:

— Я пойду. Я знаю их язык, знаю их повадки. Если кто и сможет провести отряд через лагерь — это я.

— Ты едва стоишь на ногах, — возразил я.

— А ты? — усмехнулся он. — Ты спал за последние трое суток? Или думаешь, что твоя рана на плече не кровоточит? Мы все едва стоим. Но если не пойдём мы, не пойдёт никто.

Я не стал спорить. Мы начали готовиться. Отбирали людей весь день. Рогов, знавший каждого солдата в лицо, называл имена, и я кивал, соглашаясь или отклоняя. Нам нужны были не просто смельчаки — нам нужны были те, кто умеет молчать, кто не запаникует в темноте, кто не выстрелит раньше времени, ведь английский знали далеко не все, а обучать, ставить слова, времени просто не было. Надо было готовиться к этому сильно раньше. Почему не взять рекрутёров из тех, кто владел им? Шанс, что они будут стоять до последнего, — минимальный. Им проще сдаться, а русским бойцам просто деваться некуда, и опыт прошлых войн никуда не делся.

К вечеру мы переоделись. Мундиры, снятые с убитых, пахли кровью и порохом. Я натянул китель, слишком узкий в плечах, и чувствовал, как ткань липнет к телу, пропитанная чужой жизнью. Финн, стоявший рядом, усмехнулся, глядя на меня.

— Вылитый янки, — сказал он. — Только бороду сбрить.

— Не буду, — ответил я. — Сойдёт.

Он пожал плечами и отвернулся. Я смотрел, как мои люди, русские солдаты, казаки, индейцы, превращаются в американцев. Кто-то крестился, надевая чужую форму. Кто-то, наоборот, усмехался, примеряя трофейные фуражки. Кто-то молча проверял оружие — ружья, ножи, пистолеты, всё трофейное, всё американское. Мы должны были выглядеть как отставший отряд, идущий к своим. Мы должны были говорить на их языке, если придётся. Мы должны были стать ими, чтобы уничтожить их.

Ночь опустилась на город, когда мы вышли к пирсу. Токеах, который должен был вести нас в обход, ждал у воды с тремя лодками, которые мы подготовили заранее. Индейцы, переодетые в американскую форму, выглядели чужими, непривычными, но держались спокойно, уверенно.

— Тише воды, ниже травы, — сказал я, садясь в первую лодку. Финн сел рядом, Рогов — на корме, лицом ко мне, рука на эфесе оружия.

Мы отчалили беззвучно, на вёслах, не зажигая огней. Лодки скользили по чёрной воде бухты, огибая мол, выходя в открытое море. Берег справа тянулся полосой темноты, и только редкие огни города — наши огни, огни дома — горели за спиной, тая в ночной дымке.

Обход занял больше часа. Мы шли вдоль побережья, потом повернули на восток, к устью реки, где, по словам Токеаха, можно было высадиться незаметно. Индеец вёл нас по фарватеру, который знал только он, и я чувствовал, как лодка скребёт днищем по камням, как вода, чёрная, тяжёлая, плещется за бортом.

Высадились в полуверсте от американских позиций. Берег был пуст, только редкие кусты да высокие камни, за которыми мы укрыли лодки. Я пересчитал людей — сто двадцать, все на месте. Рогов проверил оружие. Финн, опираясь на палку, но держась крепко, вышел вперёд, всматриваясь в темноту.

— Там, — он показал рукой на восток. — За холмом. Костры вижу. Идут дозоры, но редко. Они не ждут нас с этой стороны. Думают, мы сидим в городе.

— Идём, — сказал я.

Мы двинулись вверх по склону, стараясь не шуметь. Камни осыпались под ногами, трава шуршала, но ветер, дувший с моря, заглушал звуки. Токеах с двумя индейцами ушёл вперёд, снимая дозорных. Я слышал, как они работают — короткий хруст, тихий всплеск, и всё. Больше никто не узнает, что здесь прошли чужие.