смотрел на меня в упор, и я видел в его глазах то, чего не видел никогда: не страх, не отчаяние, а холодную, спокойную решимость человека, который готов на всё.

— Что ты предлагаешь?

— Показать им, что мы не сдадимся. Что у нас есть воля, есть сила, есть будущее. Повесить предателя.

Я замер. Две недели назад наши дозорные поймали человека, пытавшегося поджечь склад с остатками пороха. Им оказался американский лазутчик, переодетый в форму нашего ополченца, с документами на имя убитого солдата. Он успел заложить фитили в трёх местах, но Токеах, чьи люди несли охрану складов, заметил его раньше, чем вспыхнул огонь. Допрос вели Финн и Рогов, но лазутчик молчал, улыбался и смотрел в потолок. Он знал, что его ждёт, и не боялся.

— Я думал, ты предложишь обменять его, — сказал я. — Узнать, что у них внутри.

— Узнали уже всё, что он знает. А он знает мало. Его послали, чтобы сеять панику, не больше. Но если мы его повесим, если сделаем это публично, при всём народе, люди увидят: мы не боимся. Мы не прячемся за стенами. Мы судим и казним врагов по закону.

Я молчал, глядя на карту. Палатка, где держали лазутчика, находилась у восточных ворот, под усиленной охраной. Я проходил мимо каждый день и каждый раз слышал его смех — тихий, наглый, уверенный. Он знал, что мы медлим, и это давало ему силу.

— Завтра, — сказал я. — На рассвете.

Луков кивнул и вышел, оставив меня одного. Я смотрел на окно, где за мутными стёклами клубилась позёмка, и думал о том, что казнь — это не решение, а только начало. Но другого выхода не было.

Утро выдалось морозным и ясным. Небо над городом было чистым, синим, и солнце, поднявшееся из-за восточных холмов, залило стены, крыши, шпиль собора холодным, прозрачным светом. Площадь перед Ратушей заполнили люди. Они стояли плотно, молча, и пар от дыхания поднимался над толпой, смешиваясь с утренним туманом. Женщины прижимали к себе детей, старики опирались на палки, солдаты в потёртых шинелях замерли в строю. Все смотрели на эшафот, который плотники сколотили за ночь из досок, взятых с разобранного сарая.

Лазутчика вывели из подвала Ратуши. Он шёл ровно, не глядя по сторонам, и только когда поднялся на помост, остановился, обвёл глазами площадь. В его взгляде не было страха — только любопытство, смешанное с презрением. Он знал, что умрёт, и принимал это, как солдат, проигравший битву, но не сдавшийся.

Я стоял на крыльце Ратуши, рядом с Луковым, Роговым, Финном. В руке я держал лист бумаги — приговор, написанный моей рукой, заверенный печатью колонии. Я ждал, пока стихнут последние голоса, и шагнул вперёд.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в морозном воздухе. — Этот человек, присланный американцами, пытался взорвать наши склады, лишить нас пороха, оставить без защиты. Он хотел, чтобы мы погибли не в бою, а от рук убийц, крадущихся в темноте. Он не первый и не последний, кто придёт к нам с ножом за пазухой. Но каждый, кто сделает это, будет знать: наша рука не дрогнет, наш суд будет скорым, наша кара — неотвратимой.

Я развернул лист, прочитал приговор, и слова мои, обжигающие, как этот мороз, падали в тишину, как камни в стоячую воду.

— Мы не сдадим этот город. Мы не отдадим нашу землю. Мы будем драться, пока бьются сердца. Мы будем стоять, пока стоят стены. И если нам суждено умереть, мы умрём свободными. Но прежде чем пасть, мы заставим врага заплатить за каждый камень, за каждую пядь, за каждую жизнь, взятую у нас.

Толпа молчала. Я опустил руку, и палач, стоявший на эшафоте, шагнул вперёд. Лазутчик усмехнулся, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал: не ненависть, не злоба, а странное, почти спокойное понимание.

— You fight well, Russian, — сказал он по-английски, и голос его был ровным. — But you will lose. We are many. You are alone.

— Мы не одни, — ответил я. — С нами Бог. И наша земля.

Он усмехнулся снова, но ничего не сказал. Палач накинул петлю, и я, отвернувшись, шагнул в Ратушу.

Луков нашёл меня в кабинете через час. Я сидел за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы белели на фоне синего неба, и не видел ничего.

— Правильно сделал, — сказал он, опускаясь на стул. — Люди теперь знают: мы не отступим.

— Знают, — ответил я. — Но этого мало. Нам нужно не только не отступать. Нам нужно победить.

Он промолчал. Я поднял голову, посмотрел на него.

— Что у нас с запасами?

— Продовольствия — на две недели, если есть лепёшки из желудей. Пороха — на три дня активной стрельбы. Пули льём из свинца, снятого с крыш. Угля нет совсем, жжём дрова, но лес кончается. Если американцы не уйдут до Рождества, мы замёрзнем и умрём с голоду.

— Они не уйдут, — сказал я. — Они будут ждать, пока мы сами не сдохнем.

— Тогда надо бить первыми, — сказал Луков, и в голосе его прозвучала та же холодная решимость, что и утром.

— С чем? У нас нет сил для вылазки. Их лагеря укреплены, пушки нацелены на стены. Если мы выйдем, они просто расстреляют нас с флангов.

— Значит, надо бить не в лоб. Надо ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на карту. Там, за восточными холмами, за рекой, за перевалами, лежала земля, которую мы почти не знали. Там были американские поселения, их базы, их склады, их коммуникации. Если бы мы могли перерезать их дороги, уничтожить запасы, ударить по тылам, они бы отступили. Но у нас не было людей для такого рейда.

— Нет, — сказал я. — Мы не можем. У нас нет людей.

Луков хотел возразить, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появился Финн. Ирландец был бледен, глаза его ввалились, но держался он прямо, опираясь на палку, и смотрел на меня с выражением, которое я знал слишком хорошо.

— Токеах ушёл, — сказал он.

Я замер. Луков поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Когда?

— Сегодня ночью. Или вчера. Его нет в казармах. Нет в городе. Никто не