Я встал из-за стола, схватил шинель, и мы вышли на улицу. Индейские казармы находились в южной части города, у самых стен, где селились семьи, пришедшие с Токеахом много лет назад. Я бежал, не чуя ног, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: если Токеах ушёл, если он предал нас, если он увёл своих воинов, оставив город без защиты…

В казармах было пусто. Нары, на которых спали воины, были пусты, очаги потухли, и только запах дыма и сушёной рыбы напоминал о том, что здесь ещё недавно были люди. Я прошёл по всем отсекам, заглянул в каждый угол, и везде было одно и то же: пустота. Ни оружия, ни припасов, ни людей.

Финн, ковылявший за мной, остановился у выхода, прислонился к косяку.

— Ушёл, — сказал он. — И воины ушли с ним.

— Сколько?

— Не знаю. Все, кто был в городе. Человек шестьдесят, может, семьдесят.

Я стоял посреди пустого помещения, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тягучая ярость. Мы делились с ними хлебом, давали землю, защищали от врагов. А они ушли. Оставили нас одних, когда каждый ствол был на счету, когда каждый человек, способный держать оружие, был нужен на стенах.

— Предатели, — прошептал я, и голос мой дрогнул.

— Нет, — сказал Финн, и в голосе его прозвучало что-то, чего я не ожидал. — Не предатели.

Я обернулся. Он стоял в дверях, бледный, измученный, но глаза его горели.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел его перед уходом. Вчера вечером. Он пришёл ко мне, спросил, как дела в городе, сколько у нас пороха, сколько еды. Я сказал. Он помолчал, потом спросил: «А сколько у нас людей?» Я сказал. Он кивнул и ушёл.

— И ты не понял, что он задумал?

— Понял, — сказал Финн. — Но не сказал, потому что знал: ты не отпустишь. Ты бы сказал, что это самоубийство, что у нас нет сил, что мы не можем рисковать. А он знал, что если не сделать это сейчас, будет поздно.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Токеах ушёл не предавать. Он ушёл воевать. По-своему, по-индейски, как умел только он.

— Куда он пошёл?

— В горы. Собирать племена. Те, что не ушли к американцам, те, что помнят, как мы делились с ними золотом, как защищали от мексиканцев, как строили этот город вместе. Он поведёт их в обход, ударит по коммуникациям, перережет дороги. И тогда американцы, которые ждут, пока мы сдохнем с голоду, сами останутся без еды, без пороха, без надежды.

Я закрыл глаза. Токеах. Старый индеец, который никогда не говорил лишнего, который не участвовал в наших советах, не спорил, не доказывал. Он просто делал то, что считал нужным. И сейчас, когда город стоял на краю гибели, он ушёл в горы, чтобы привести нам спасение. Или умереть, пытаясь.

— Когда он вернётся? — спросил я.

— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две. Может, никогда.

Я стоял посреди пустой казармы, глядя на потухший очаг, на нары, на которых спали люди, ушедшие воевать, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Неделя. Две. У нас было продовольствия на две недели, пороха — на три дня. Если американцы узнают, что Токеах ушёл, если они поймут, что город ослаблен, они пойдут на штурм. И тогда мы не удержим стены.

— Никому, — сказал я. — Ни слова. Ни Лукову, ни Рогову, никому. Только мы с тобой.

— Понял, — кивнул Финн.

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Он вышел, и я остался один в пустой казарме, глядя на восток, где за стенами, за холмами, за снежными перевалами лежала земля, по которой шёл Токеах. Он шёл туда, чтобы привести нам помощь. Или чтобы умереть, пытаясь. Но я знал: он вернётся. Он всегда возвращался.

Я вернулся в Ратушу, когда солнце уже клонилось к закату. Луков сидел в моём кабинете, ждал. Увидев меня, он поднял голову, и в глазах его, старых, усталых, я прочитал вопрос.

— Токеах ушёл в горы, — сказал я. — Собирать племена. Ударить по американцам с тыла.

Он не удивился. Не вздрогнул, не изменился в лице. Только кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Когда вернётся?

— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две.

— Две недели, — повторил он. — У нас есть две недели, чтобы продержаться. Или чтобы умереть.

— Не умрём, — ответил я. — Будем держаться.

Он смотрел на меня долго, тяжело, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять надежду.

— Что прикажешь? — спросил он.

— Готовиться к бою. Проверить стены, пересчитать порох, поставить людей на позиции. Если американцы узнают, что Токеах ушёл, они пойдут на штурм. Мы должны быть готовы.

— А если не узнают?

— Тогда будем ждать. День, два, неделю. Пока он не ударит.

Луков кивнул и вышел, оставив меня одного. Я сидел за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где за гребнем гор затаился враг, и думал о том, что война, которую мы начали год назад, подходит к концу. Или мы победим, или умрём. Третьего не дано.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди зажигали свечи, лампы, коптилки, и редкие огоньки, мерцающие в темноте, казались мне звёздами, упавшими на землю. Скоро, может быть, через неделю, через две, эти огни погаснут навсегда. Или зажгутся с новой силой. Всё зависело от нас. От того, сможем ли мы продержаться, дождаться, выстоять.

Я встал, подошёл к окну. На востоке, за холмами, темнело небо, и в этой темноте мне виделись горы, тропы, люди, идущие сквозь снег, сквозь холод, сквозь смерть. Токеах шёл к нам. Он шёл, чтобы привести спасение. А ведь он не был обязан делать этого. Мы также пришли на земли, которые они считали своими, но что-то мы смогли в нём поменять для того, чтобы он сражался за нас, проливал кровь и был готов пойти на смертельный подвиг.

— Опять геройствует… — я выдохнул. — Надеюсь, что у тебя всё получится.

Глава 13

Десять дней. Десять дней, которые тянулись