связаны некими узами, желают одного и отныне будут действовать сообща. Против этого Элинор тоже не могла возразить, не могла сказать: «Мэри, мы с мистером Болдом друг другу чужие и между нами никогда не будет ничего общего!»

Он объяснил, что начал тяжбу против богадельни в одиночку, но теперь вопросом заинтересовались и другие люди, в том числе куда более влиятельные; впрочем, юристы обращаются за указаниями именно к нему, и, что существеннее, он оплачивает счета. Болд пообещал, что немедленно известит их о своем решении отозвать иск, и добавил, что, вполне вероятно, с его устранением все активные действия прекратятся, но нельзя исключить, что ежедневный «Юпитер» еще раз-другой походя упомянет богадельню. Впрочем, он, Болд, употребит все свое влияние, чтобы самого мистера Хардинга больше не затрагивали. Он даже пообещал съездить сегодня к архидьякону Грантли и сообщить, что отзывает иск, и ради этого отложить возвращение в Лондон.

Все это было чрезвычайно мило, и Элинор невольно чувствовала некоторое торжество при мысли, что добилась цели. Однако за ней числился должок: она еще не сыграла роль Ифигении. Боги услышали ее молитву, даровали просимое – как теперь лишить их обещанной жертвы? Обмануть небожителей было не в характере Элинор, поэтому она высидела, сколько требовали приличия, и встала, чтобы взять шляпку.

– Вы так быстро уходите? – спросил Болд, который лишь полчаса назад мечтал, чтобы Элинор была в Барчестере, а он в Лондоне.

– О да! Я так вам обязана, и папа тоже будет очень признателен. – Элинор не вполне верно оценивала чувства отца. – Конечно, я должна все ему сообщить, и я скажу, что вы поедете к архидьякону.

– Но можно ли мне сказать несколько слов о себе? – спросил Болд.

– Я принесу твою шляпку, Элинор, – быстро проговорила Мэри и двинулась прочь из комнаты.

– Мэри, Мэри! – воскликнула Элинор, вскакивая и хватая ее за платье. – Не уходи, я сама возьму шляпку.

Однако Мэри, предательница, встала в дверях и не дала ей отступить. Бедная Ифигения!

И Джон Болд потоком страстных слов излил свои чувства, мешая, как все мужчины, толику правдивых уверений с множеством лживых, а Элинор с прежней пылкостью твердила: нет, нет, нет. Увы, эти слова, лишь полчаса назад столь действенные, утратили силу. Вся ее пылкость встречала немедленный отпор, на каждое «нет, нет, нет» следовало возражение, выбивавшее почву у нее из-под ног. Болд желал знать, будет ли ее отец против, испытывает ли она к нему антипатию (антипатию! да при этих словах бедняжка едва не кинулась ему в объятия), предпочитает ли кого-нибудь другого («нет, конечно нет!»), считает ли, что для нее невозможно его полюбить (такого Элинор сказать не могла), и наконец вся ее оборонительные валы были уничтожены, вся девичья фортификация сметена, и она капитулировала или, вернее, с воинскими почестями была выведена из крепости – побежденная, зримо и осязаемо побежденная, но не униженная до необходимости признать свое поражение.

Так что алтарь на берегу современной Авлиды не обагрился жертвенной кровью.

Глава XII

Мистер Болд посещает Пламстед

Сбылись ли недоброжелательные пророчества дам, сделанные в начале прошлой главы, или в частностях дамы все же ошиблись, судить не мне. Так или иначе, Элинор пребывала в некотором смятении. Да, она одержала неоспоримую победу и уж точно не чувствовала себя несчастной, но и торжества не испытывала. Дальше все должно было пойти гладко. Элинор не была привержена к Лидииной школе любовных романов[37]: она не отвергла бы поклонника из-за того, что тот вошел в парадные двери под именем Абсолюта, а не умыкнул ее в окошко под именем Беверлея, – и все равно в какой-то мере ощущала себя обманутой и думала о Мэри Болд без сестринского снисхождения. «Я считала, что могу на Мэри положиться, – вновь и вновь повторяла Элинор про себя. – Как она посмела меня не выпустить, когда я хотела уйти!» Впрочем, ясно было, что игра проиграна и ей ничего не остается, кроме как добавить к приготовленным для отца новостям еще одну: с сегодняшнего дня Джон Болд – ее жених.

Мы же пока оставим ее и вместе с Джоном Болдом отправимся в Пламстед, пообещав лишь, что для Элинор все пойдет не так гладко, как она в своей доброте рассчитывала. Два гонца только что прибыли: один к ее отцу, другой к архидьякону – и оба не способствовали мирному разрешению событий, о котором мечтала Элинор. Первым гонцом был свежий номер «Юпитера», вторым – очередное заключение сэра Абрахама Инцидента.

Джон Болд сел на лошадь и поехал в Пламстед – не резвым галопом, как тот, кому по сердцу цель поездки, а медленно, задумчиво и в некотором страхе перед предстоящей беседой. Снова и снова он вызывал в уме недавнюю сцену, поддерживая дух воспоминаниями о молчании – знаке согласия и мыслями, что любит и любим. Однако и это чувство не было лишено тени раскаяния. Разве он не выказал детскую слабость, отказавшись от выношенного плана из-за девичьих слез? Как теперь говорить с адвокатом? Как бросить дело, публично связанное с его именем? Что, что сказать Тому Тауэрсу? Размышляя на эти мучительные темы, он добрался до ворот, за которыми начинались архидьяконские угодья, и впервые пересек границу священной обители.

Когда Болд подъехал к дому, все дети доктора были на лужайке возле дороги. Они громко спорили о чем-то, по всей видимости жизненно для Пламстеда важном; мальчишеские голоса были слышны от самых ворот.

Флоринда и Гризельда при виде семейного недруга убежали в дом и, перепуганные, бросились в объятия матери. Не им, нежным побегам, было справедливо негодовать или, как членам церкви воинствующей, облачаться в доспехи против ее врага. Однако мальчики героически остались и храбро спросили пришлеца, что ему надобно.

– Вы кого-нибудь хотите видеть, сэр? – с вызовом осведомился Генри. Его враждебный тон явственно подразумевал, что никто здесь гостя видеть не хочет. Слова свои он сопроводил взмахом лейки, которую держал за носик, готовый размозжить противнику голову.

– Генри, – медленно, с расстановкой проговорил Чарльз Джеймс, – мистер Болд не приехал бы, если бы не хотел кого-либо видеть. А если у мистера Болда есть законные основания желать встречи с кем-нибудь в доме, он, безусловно, имеет право войти.

Однако Сэмюель выбежал вперед и предложил свои услуги:

– Ах, мистер Болд, я уверен, папенька будет очень вам рад, вы же наверняка к папеньке. Подержать вам повод? Ах, какая хорошенькая лошадка! – И он, повернувшись к братьям, состроил рожицу. – Папенька сегодня получил такие замечательные новости о доброй старой богадельне. Вам будет приятно их услышать, ведь вы так дружны с дедушкой Хардингом