всеобщее обозрение и незаслуженно опозорят, воззовет к старой дружбе, к великодушию Болда, к мужскому благородству, если надо, встанет перед ним на колени и станет умолять, но прежде, чем это сделать, надо истребить самую мысль о любви. Мольба не должна стать сделкой. К милости и великодушию Элинор может взывать, но как девушка, чьей руки еще даже не просили, не вправе взывать к его любви. Разумеется, в ответ на ее мольбы он признается в своей страсти (этого следовало ждать: все предыдущие слова и взгляды не оставляли сомнений) однако столь же безусловно она должна ответить отказом. Нельзя, чтобы он понял ее просьбы как «освободи моего отца, и я буду тебе наградой». То была бы не жертва; не так дочь Иеффая спасла своего родителя[36]. Таким способом не покажешь добрейшему из отцов, что́ готова снести ради него. Нет, надо было всей душой принять великое решение, и, приняв его, Элинор уверила себя, что сумеет обратиться к Болду так же спокойно, как если бы обращалась к своему дедушке.

Сейчас я должен сознаться, что опасаюсь за свою героиню – не за развязку ее миссии (тут у меня нет ни малейших опасений: никто, знающий человеческую натуру и читающий романы, не усомнится в полном успехе благородного начинания Элинор, как и в окончательном итоге подобного рода прожектов), а за одобрение со стороны прекрасного пола. Девушки младше двадцати и пожилые дамы старше шестидесяти отдадут ей должное, ибо по прошествии лет в женском сердце вновь открываются родники нежной чувствительности и струят те же чистые воды, что и на заре дней, орошая и украшая путь к могиле. Однако я боюсь, что большинство дам, вышедших из первого возраста и не вступивших во второй, осудят ее замысел. Тридцатичетырехлетние незамужние дамы, думается мне, объявят, что не верят в исполнимость такого плана; они скажут, что девушку, упавшую на колени перед возлюбленным, наверняка поцелуют и та не станет подвергать себя подобному риску, коли не в этом состоит ее цель, что Элинор решила отправиться к Болду лишь потому, что сам Болд к ней не шел, что она точно либо глупышка, либо маленькая интриганка, но в любом случае думает не столько об отце, сколько о себе.

Милые дамы, вы совершенно верно оцениваете обстоятельства, но глубоко заблуждаетесь в мисс Хардинг. Мисс Хардинг была куда моложе вас и посему не могла знать, как знаете вы, какой опасности себя подвергает. Возможно, ее поцелуют, я почти уверен, что так и будет, но твердо ручаюсь вам, что и мысль о подобной катастрофе не приходила ей в голову, когда было принято вышеизложенное великое решение.

Потом она уснула, а утром проснулась, полная свежих сил, и, выйдя к отцу, приветствовала его самым ласковым объятием, самой нежной улыбкой. Завтрак был куда веселее вчерашнего обеда; затем Элинор выдумала какой-то предлог для столь раннего ухода, простилась с отцом и начала претворять свой план в жизнь.

Она знала, что Болд в Лондоне и сегодня задуманную сцену осуществить не удастся, но скоро – возможно, завтра – он должен вернуться, и значит, надо вместе с его сестрой Мэри придумать повод для встречи. Войдя в дом, Элинор отправилась, как всегда, в утреннюю гостиную, где была застигнута врасплох зрелищем трости, плаща и разбросанных по комнате дорожных вещей. Все это означало, что Болд вернулся.

– Джон приехал так неожиданно, – сказала Мэри, входя в комнату. – Он был в дороге всю ночь.

– Я зайду в другое время, – в смятении проговорила Элинор и приготовилась отступить.

– Сейчас его нет, он будет только часа через два, – ответила Мэри. – Он с этим ужасным Финни. Примчался к нему на один день и сегодня же уедет в Лондон ночным почтовым.

«Ночным почтовым, – думала про себя Элинор, пытаясь собрать свое мужество. – Уедет сегодня же… Значит, сейчас или никогда». И она, уже встав, чтобы идти, села обратно.

Ей хотелось отложить испытание: она была готова совершить задуманное, но не была готова сделать это сегодня и теперь чувствовала себя растерянной.

– Мэри, – начала она, – мне надо увидеться с твоим братом до его отъезда.

– О да, конечно, – ответила Мэри. – Он будет очень рад тебя видеть.

Она произнесла это так, будто ничего естественнее быть не может, хотя на самом деле немало удивилась. Они каждый день говорили о Джоне Болде и его любви, Мэри называла Элинор сестрой и пеняла ей, что та не называет Болда по имени, а Элинор с девичьей стыдливостью, даже почти сознавшись, что любит ее брата, наотрез отказывалась величать обожателя иначе, чем «мистер Болд». Так они беседовали час за часом, и Мэри Болд, которая была много старше подруги, спокойно ждала радостного дня, когда они и впрямь станут сестрами. Тем не менее Мэри была уверена, что в настоящее время Элинор более склонна избегать ее брата, чем искать с ним встречи.

– Мэри, мне надо сегодня увидеться с твоим братом и попросить его о большом одолжении, – продолжала Элинор с несвойственной ей торжественной серьезностью.

И она открыла подруге свой тщательно продуманный план, как избавить отца от горестей, которые, сказала она, если не прекратятся, сведут его в могилу.

– Однако ты должна прекратить, ты знаешь, прекратить шутки про меня и мистера Болда и больше такого не упоминать. Я не стыжусь просить твоего брата об одолжении, но после этого все между нами будет кончено, – сказала она спокойно и трезво, тоном, вполне достойным Ифигении или дочери Иеффая.

По лицу Мэри было ясно видно, что та не поняла доводов подруги. Мэри находила вполне естественным, что Элинор ради отца воззовет к лучшим чувствам Джона Болда. Она не сомневалась, что Джон, растроганный дочерними слезами и девичьей красотой, сдастся. Однако она считала не менее естественным, что, сдавшись, Джон обнимет возлюбленную за талию и скажет: «А теперь, уладив это дело, станем мужем и женой, и пусть все закончится счастливо!» Почему нельзя вознаградить его доброту, если награда никому не будет в ущерб, Мэри, у которой здравый смысл преобладал над сантиментами, понять не могла, о чем и сказала Элинор.

Та, впрочем, была тверда и очень красноречиво изложила свой взгляд: она находит унизительным просить на иных условиях, кроме названных. Возможно, Мэри сочтет ее гордячкой, но у нее есть принципы, и она не поступится самоуважением.

– Но я уверена, что ты его любишь, ведь правда? – уговаривала Мэри. – И я знаю, что он любит тебя без памяти.

Элинор собиралась произнести новую речь, но на глаза ее навернулись слезы, и она, притворившись, будто хочет высморкаться, отошла к окну.