— Сейчас пойдем быстрее. Нашел трещину…

— Угу, — донеслось снизу.

То ли этот возглас, то ли белая пелена не желающего покидать долину тумана вызвали в голове Мика поток воспоминаний.

Подобное туманное молоко он видел в детстве вокруг своего дома. Его родители, прибыв в Коронат, поначалу были настолько бедны, что жили в лачуге с полупрозрачными стенами, за которыми рос кустарник. Веревки, словно хиссы, перевивали грубые сучковатые бревна, поддерживающие кровлю, и по утрам, разглядывая их, Мик представлял себя в далеком конгском лесу, где вокруг узловатых стволов вьются лианы. Лежа в кровати, он сражался с хищными деревьями погибельных болот и в руках его сверкал меч из бивня саркула…

О, этот меч из бивня саркула! Существуя лишь в представлениях Мика, он был подобен серебряной рыбе: величественное, длиной чуть ли не в человеческий рост лезвие, массивный эфес. Когда же конгай наконец увидел его, то испытал некоторое разочарование.

Это случилось во время церемонии несения даров Короносу, Кристеору Седьмому Спасителю. Сидя у отца на плечах, он видел всю праздничную процессию, в том числе паланкин самого светлорожденного, сениора Нэста Норнского. Старик восседал на подушках и сжимал в руках реликвию рода — меч из бивня саркула. Лезвие оружия оказалось очень тонким, больше похожим на луч света… или узкий лист морской травы. Как позже объяснил Мику отец, кость саркула необычайно тяжела и прочна: чтобы заточить ее, требовался драгоценный алмаз. «Часть рыбы, напоминающая луч, пронизывающий поколения, меч, украшенный драгоценностями, эфес которого сжимал не один десяток рук».

Мик вспомнил свой собственный нож, серебристой рыбкой исчезнувший в глубинах озера. «Он погребен не только под водой, но и под камнями…» Затем вновь вернулся образ аргенета, меч в руках старика раскачивался: тяжела кость саркула, да и невидимый ветер прожитых лет становился все сильней. В толпе, вышедшей поглазеть на процессию и настолько заполонившей улицу, что гвардейцы, угрожая совсем не бутафорскими унрасами, с трудом прокладывали узкий канал, кто-то произнес: «Он сейчас уронит». Но аргенет не опозорил, он просто не мог опозорить древнего рода, и до самого конца шествия не пошевелился и не выпустил из рук широкий, но таящий смертельную силу меч.

И Мик снова мысленно вернулся в хижину. Он рассматривал хисс, ползающих по потолку и удерживающих своими телами деревянное сучковатое небо. Некоторые сучки были срублены, и он видел расходящиеся круги, по которым можно было определить возраст ветки. Круги в коричневой воде, после того как бросишь камень.

Дети бросали камни в воду большого мутного озера, пытаясь потопить маленький кораблик из сосновой коры. Камни сыпались один за другим с громкими всплесками, а затем, когда Мик стал взрослее, в эту же воду бросила ожерелье, сверкающее черными глазками, Си, дочь Асхута. «Подними!» — За очередным ударом, за очередным всплеском Мик услышал ее голос. Ожерелье было недорогим, да и Си, ходившая за Миком словно тень, не очень нравилась мальчику. Проплавав добрые полчаса и ощупывая мягкое, а местами скользкое дно — эти ощущения он вспомнил через несколько дней, впервые принимая награду, которой был недостоин: податливое, дрожащее от страсти тело девушки, — Мик наконец что-то поймал, но, увы, не ожерелье, а одну из веток, упавших в водоем. Вконец разозлившись, уже собираясь покинуть воду, он вдруг нащупал пальцами полированную кожу черной рукотворной змейки…

Камни, стронутые Миком, исчезали в белесом тумане, никак не желающем убираться из Чаши Хрона.

Вдруг послышался крик. Он донесся со стороны монастыря. Мик пригляделся: внизу, возле монастыря, угадывалось приглушенное туманом, красное свечение.

«Отражение Таира… Нет, Таир так не отражается… Да и нечему отражать…»

— Мир… — Мик обернулся к работающему позади монаху, — смотри.

Тот остановился, отложил кирку и застыл на несколько мгновений, всматриваясь в неясное красное пятно.

— Пожар… — тихо выговорил монах. А затем громко и испуганно: — Монастырь горит!

— Пожар! — следом за ним закричал Мик. — В монастыре пожар!

Его ноги еще не коснулись нижних ступеней, как в голове пронеслось: «Что же может так ярко гореть? Монастырь каменный… Только книги!»

То, что вскоре предстало перед ним в неожиданно расступившейся дымке, не было пожаром.

Огненный смерч, потрескивающий, завывающий, с черным смрадным хвостом, метался по монастырскому саду. Два человека, один в плаще, другой в монашеском балахоне, носились вокруг него, словно исполняя замысловатый ритуальный танец. Первым оказался Юл, а другого, в балахоне, безволосая голова которого была покрыта потом так, что отражала, подобно зеркалу, огненную колонну, Мик не знал. Фроччьи прыжки мага и незнакомца, плащ, развевающийся крыльями серого дракона за спиной Юла, придавали всей сцене жуткий и нереальный оттенок.

Хотя в руках Юла никакого оружия не было и огненный столб не напоминал ни чудовище, ни воина, да и незнакомец находился по другую сторону огня, Мик понял, что эти двое затеяли между собой смертельную схватку, в которой смерч был чем-то вроде оружия. И никто из окружающих не мог повлиять на ее исход.

Переливающаяся, словно наполненная жидким огнем, колонна плясала в кедросовом садике, и ветки деревьев обугливались и вспыхивали от ее прикосновения. Облако же оставило дно Чаши, поднялось и походило на серый потолок гигантской комнаты, в которой монастырь казался детской колыбелью, а люди — крохотными хайрутами.

Да, люди не могли участвовать в этой странной битве, однако и не могли покинуть место сражения. Мик чувствовал застывших позади монахов, но видел лишь тех, кто стоял напротив, у входа в монастырь: склоненную фигуру Питера, монаха, оставшегося на кухне, бледное лицо Ксанта, пригнувшегося и готового нырнуть в темную глубину храма. Рядом с аргенетом, слегка сощурив глаза, стоял невозмутимый Нахт. Мик, сердце которого каждый раз, когда огненный смерч направлялся в его сторону, захлестывала волна страха, позавидовал выдержке пожилого утуроме. Со стороны казалось, что Нахт улыбается.

Чуть в стороне находились Никит и Павул. Последний был напряжен, словно живая пружина. Когда Мик, прибыв в монастырь, впервые увидел сновидца, тот расплывался во всех направлениях: грязный и заросший, с блуждающим мутным взором, он напоминал куль с паклей. Теперь же сновидец словно стал выше. Он был подтянут, грива волос, в которой играли отблески огня, отброшена за плечи и перетянута кожаным ремешком. Серые глаза Павула пристально следили за каждым действием сражающихся, не выпуская ни смерч, ни магов, ни зрителей.

Юл изменил тактику. Отпрыгнув на несколько шагов, он увлек за собой огненную колонну, а затем подбежал к ней на расстояние двух шагов, присел, широко расставил ноги и принялся поочередно двигать руками, выкрикивая ритмическое заклинание. Смерч, следуя его