взлетающие в небо, а затем рассыпающиеся наверху рукотворными звездами, и вулкан: замурованный в землю горшок со смесью харутиона, окаменевшего меда асэллор; аскиты и салы, поджигаемой с помощью харутионового шнура, и рукотворный Таир — деревянный щит, покрытый горючей смесью.

Все эти хитроумные праздничные огни, за исключением наиболее дорогих, по нескольку раз были испытаны еще в монастыре. Каждое такое испытание собирало вокруг толпу монахов, и даже Эант приходил на площадку полюбоваться игрой огня. Однако для самого мастера это занятие оказалось весьма небезопасным. Несколько иров тому назад во время запуска одной из ракет Гилл лишился указательного пальца левой руки и получил сильные ожоги. Сам Гилл полагал, что навлек гнев бога огня, Харута, тем, что, практикуя заклинания и заговоры, забыл о жертвах и молитвах. И теперь, продолжая использовать заклинания, он все время воздавал хвалу Лите, Харуту и Нетону. Последнему, громовержцу Нетону, посвящался огненный вулкан. И все, что делал Гилл, было настоящим искусством и ценилось знатоками не меньше, чем искусство аэтона или художника.

Мастер Огненных Зрелищ — так величали особо искушенных в пиротехнике. Гилл был одним из них. В Коре, во времена празднования Середины Лета, устраивались целые огненные представления. Они привлекали паломников, паломники приносили жертвы, угодные богам и позволяющие безбедно существовать городу и многочисленным окрестным монастырям.

Общество мастеров, каждый из которых по праву считался жрецом Харута, не ведало вражды. Наоборот, служение одному богу, страшному многорукому, многоязыкому богу огня, сближало их. Мастерская Кирала Корского, непревзойденного Мастера Огненных Зрелищ, занимающая половину пристройки к храму Харута, была открыта для каждого. Мастера хорошо знали друг друга и могли беспрепятственно пользоваться снадобьями и приспособлениями, имеющимися в мастерской. А библиотеке корского храма, по части огненных рецептур, мог бы позавидовать даже Том-Уннатен.

И в преддверии праздника Гилл не был одинок в своих трудах: молодые монахи Ури и Лоран, начавшие свое ученичество еще наверху, в Красной Обители, помогали ему. Искусство Мастера Огненных Зрелищ, близкое магии, постигалось не один и не два ира.

— Фламмаэллора, фламмаэллора, красная ящерка, раба Хорута, — бормотал Гилл, обвязывая очередной атанор, — махнула хвостом, горячим углем, взметнулась огнем посреди дорог, и радуется Бог, горит огонек во славу ему, разгоняя тьму…

— Учитель, я изготовил.

Мастер отложил ракету и поднял глаза на Ури. Ученик был в полтора раза выше его. Боги, подарив Гиллу ум и руки, мастерству которых могли позавидовать даже туоры, подарили ему в придачу и внешность туора: густую темную бороду и маленький рост.

Ури подал Гиллу ступку из белого нефрила с порошком для одной из ракет. Мастер поднял чашу на уровень глаз, поднес ближе к окну и, увидев среди серой пудры искрящиеся кристаллики, вернул ступку ученику.

— Посмотри сам, — он прищурил глаза, — так как я… Видишь, сверкают крупицы?

— Вижу, — вяло ответил Ури.

— Значит, состав плохо растерт. Растирай, пока не исчезнет блеск.

— Я уже полхоры тру…

— В нашем деле время значения не имеет. Ради одного «Цветка Уранны», распускающегося во славу Богов и на радость людям, можно потратить целый день. Ты же торопишься… Вон как много насыпал…

Гилл подошел к столу, за которым работал Ури, и добрые две трети состава переложил в медную тарелочку.

— Растирай так, — он повел пестиком по кругу, — я же учил. По ходу Таира… И не забывай. — В такт скрипу Гилл забормотал: — Озари, Таир, огнем это снадобье, пусть вспыхнет оно подобно лучам твоим, пусть мир озарится светом твоим… Работай…

Когда была приготовлена последняя ракета, замурован в землю горшок с рукотворным вулканом, закреплен рукотворный Таир и старое колесо огневорота Харута заняло место на шесте посреди площади, только тогда Гилл решил, что можно отдохнуть. До феерии оставалось не больше хоры.

Мастер присел в тени рукотворного Таира, но внезапно налетевшая мысль заставила его вскочить. «Шнуры?! Мы забыли харутиновые шнуры!» Он поискал глазами учеников, однако они куда-то отлучились, и возвращаться в мастерскую Гиллу пришлось самому.

Вчера был Праздник Огня, подготовленный Киралом, и Гилл помогал ему. Затем Гилл работал не покладая рук всю ночь и весь день, готовя свой собственный. И теперь его глаза слипались. Он продирался сквозь толпу, слабыми кивками отвечая на приветствия паломников, многие из которых помнили его по прошлым праздникам. В такие дни суровый, сухой Кор расцветал: серую и коричневую одежду монахов заливало многокрасочное море пестрых, праздничных нарядов гостей. А кто только не приезжал в Кор! Здесь были все сословия: от беднейших нищих, до светлорожденных, восседающих в паланкинах или на холеных уррах.

Порой в людской поток вклинивались жертвенные оисы или торы: кто-нибудь из скотоводов, сбившись с обходной дороги, выводил испуганных животных прямо на храмовую улицу, в толпу.

Гилл спешил в мастерскую, а перед ним, громко беседуя и закрывая дорогу, шли два дюжих земледельца. Как ни пытался он протиснуть свое щуплое тело между ними, гиганты, увлеченные разговором, не замечали его. Мастер злился.

— А как ты ее хранишь, дружище? — слышал Гилл откуда-то сверху.

— Как деды хранили, в деревянных ящиках, под песком.

— А что ты пожертвовал двенадцатого дня Уите?

— Что?

— Какую жертву ты принес Уите перед холодами?

— А что, разве надо?

— А как же…

«Не забыть помолиться Харуту и Нетону…» — подумал Гилл и тряхнул головой, словно сон был соринкой, налипшей на лицо.

— Уважаемые! — воскликнул мастер. — Я тороплюсь…

Селяне расступились.

— Проходите, мессир мастер, — узнав Гилла, почтительно произнес один их них.

Злость моментально оставила мастера. На ее место пришла симпатия. Уважение, высказанное земледельцем, относилось в большей степени не к нему, а к его искусству. Гилла радовало, что этим простым людям он может доставить счастье.

И, перед тем как пройти в мастерскую, Гилл больше минты простоял перед позолоченным изваянием многорукого Харута, совершая молитву.

Когда Гилл возвращался, над городом уже сгустились сумерки, и над крышами раскатывался голос жреца Эрис Эвгла. Скорее его следовало бы назвать певцом Эрис: так громко и проникновенно возносил он хвалу, что даже монахи, привыкшие к его молитвам, всякий раз проходя мимо храма богини неба, останавливались и завороженно слушали.

О, Великая Эрис!

Нежны твои покровы для нас,

Уставших после трудного дня,

И радуемся мы, слуги твои,

Когда, украшенная тысячами звезд,

Ты даруешь нам отдых,

О, Великая Эрис!..

Гилл приготовил огниво.

Едва смолк голос Эвгла, с дальнего конца площади взметнулась в небо первая ракета, изготовленная Ури, и рассыпалась над толпой множеством золотых блесток. Волна радостных криков захлестнула площадь.

И, словно ее сестра, во всем