напугать. Он тихонько запел ее, состругивая чешую с рыбы о лезвие меча и надеясь, что девчонка не узнает мотива. Неизвестно, впрочем, поют ли альвы своим детям песни или убаюкивают их криками рабов и уханьем пыточных механизмов. Об альвах ходили самые разные слухи – от просто странных до откровенно диких. И что они уродливы, как ведьмы-карги, и что едят мужчин каждую неделю в пастырский день, и что прелюбодействуют с пауками, потому что их мужчины рождаются слабыми и годными лишь на корм. Не все из этого оказалось правдой, как он мог судить по своему скудному – слава Пастырю! – опыту. Внешность этих серокожих бестий была непривычна глазу, но уж точно не уродливой и, к несчастью, даже не отталкивающей. У них были семьи – с детьми и матерями, по-своему любящими отпрысков. Они способны радоваться, злиться и испытывать совершенно человеческую боль потери. Есть альвы коварные, вероломные, сладкоречивые и обманчиво ласковые, а есть, как его хозяйка, упертые, гневливые, непримиримые, злобные, стервозные… Как же ему повезло.

– Тебе нужно привыкать к свету, – сказал Алактир, держа рыбу над огнем. – Днем мы сможем пройти больше.

Погоня все еще не нагнала их, если она вообще была, эта погоня. Как знать, может, не так уж и нужна им была эта Малврае Алеанундер. Сбежала, мол, и ладно, не сожжет солнце, так склюют «наземники-дикари».

Его хозяйка не принимала активного участия в выборе направления их побега. Пару раз он пытался заговорить с ней о том, что им делать дальше, но альвийка молчала, как будто глубоко ушла в себя, или же шикала на него, словно он посмел разболтаться посреди богослужения. Такое странное отрешение он уже встречал среди детей, потерявших родителей, и родителей, потерявших детей. Кто-то замыкается в себе, кто-то – в насущных делах, кто-то ненадолго вылезает из себя, чтобы заняться насущным, а потом забирается обратно, как моллюск в раковину. Так и девчонка – то вплывала, чтобы перекинуться с ним колкостями, то уплывала далеко в себя, за самые буйки.

Говоря по правде, все это играло ему на руку. Пока Малврае сидит в себе, кутаясь в плащ, как испуганный ребенок – в любимое одеяло, Алактир мог вести их своим путем, на ходу раздумывая над этим и всяким. Например, как убедить госпожу, когда та придет в себя, что выбранный им путь – единственный и самый верный? Куда им еще идти, дэву и альвийке, чуждой этим землям, как Пастырю чужда их темная Баладай? Возвращаться в Юдоль было не с чем и незачем. По-честному, он не верил, что девчонке удастся отомстить. Лучше ей вообще забыть о Юдоли. Ее Дом пал, и такое, как говорят, нередко случается в альвийской клоаке. Интриги, политические рокировки… они, как пауки или змеи, вьются в своем клубке насилия и междоусобных схваток, отрешенные от прочего мира. В общем, возвращаться ей нельзя, погибнет. Без войска уж точно, а кто даст чужачке войско?

Алактир поднял взгляд от огня, заглядывая в пещеру. Костер играл тенями на пепельной коже альвийки, подсвечивал корни и землистые стены. Малврае смотрела в сторону от ярких язычков пламени так, будто была не здесь, не в собственном теле. Может, она задается теми же вопросами, что и он, и тоже не находит ответа? Трудно даже предположить, что может твориться в ее голове.

Запахло подгоревшей чешуей – рыба подала знак, что готова. Он уложил ее на широкий лист кувшинки, вспорол отросшим ногтем и раскрыл. Такая красивая снаружи, золотушка была совершенно обычной внутри – белая мякоть, брюхо без потрохов пустое и вялое, как сума транжиры. У второй попался ястык[7], туго заполненный крупной желтой икрой. «Пиратский клад!» – обрадовался Алактир. Так ястык называла Кади и обычно ела его сырым, не боясь никаких болезней. Кади шутила, что способность переваривать гвозди – это часть ее благословения. Алактир же считал, что скорее – последствие долгой и тяжелой жизни дикарем. Кади, как и он, была божественной, то есть благословленной богом, только другим – лесным покровителем Оленем. У Кади были рога, как у косули, и она любила шутить, что протяни, мол, меж ними веревочку и можно сушить панталоны. А еще Алактир помнил большие оленьи глаза в желтую крапинку и несуразную улыбку со слишком крупными для маленького рта зубами. На нежного олененка Кади не походила, скорее на хитрую рыжую куницу с гибким длинным телом и танцующими, будто бескостными, руками.

И да, он скучал. Эта бесноватая девчонка научила его всему, что он знает в вопросах выживания в дикой природе, и кое-чему еще. Все вокруг, кроме, пожалуй, ее затворника отца, считали, что они поженятся. Но Алак Чайка был паладином Пастыря, а паладины Пастыря «не ведают жен и вин». Паладинам и жрецам не положено и возлегать с женщиной, но этим правилом он давно пренебрег, да простит светлый бог… Алактир никогда не хотел быть жрецом, хоть и верил Пастырю всем сердцем. Нельзя не верить богу, который наградил тебя тобой. Нельзя не любить бога, который на четверть тебе отец.

Алактир поел сам, подготовил вторую рыбу и передал «госпоже». Подумав, отдал ей и поджарившийся внутри золотушки ястык – девчонке нужны силы, чтобы переварить трагедию. Плохое настроение? Поешь. Предал друг? Снова поешь. Если кто-то умер… поешь вкусно. Этому его тоже научила Кади.

– Попробуй, – предложил Алактир, заметив, что альвийка не торопится, с недоумением разглядывая мешочек рыбьего золота. – Это пиратский клад.

Девчонка перевела хмурый взгляд на него. Алактир улыбнулся.

– Не думай. Просто ешь.

Госпожа подчинилась.

Когда с едой было покончено, он потушил костер и вынес подальше рыбью требуху – ниже по склону от их стоянки Алак еще утром заметил чаячье гнездо на зарастающем болоте. Не то чтобы он любил «всех тварей земных», как велит Закон Солнца, но с чайками – вот диво! – чувствовал с некоторых пор какое-никакое родство.

Разве что, в отличие от них, ему еще не приходилось питаться падалью. «Да только не зарекайся, – всегда говорил он себе. – Несколько лет назад ты знать не думал, что будешь бродить по миру, как неприкаянный отщепенец, отвергнутый отцом и родиной. Несколько лет назад ты не подозревал, что угодишь в рабство к этой вот…»

Когда Алак вернулся, девчонка уже спала. Он тоже зевнул, внезапно осознав усталость. Они шли целую ночь, уже засветло отыскали эту пещеру в глубокой тени густых крон и корней, потом был недолгий отдых и рыбалка. Пора бы на боковую, как бы ярко ни сиял «пентакль Пастыря на