для тебя, диктофон. – Катя уставилась на Даниэля, поправляя топ так, чтобы еще сильнее обнажить грудь. – В воскресенье вечером машины там не было. Она появилась в понедельник, припаркованная за святилищем. Мне было холодно, и мы попытались открыть дверь. Не вышло. И ключей до вчерашнего вечера нигде не было. Как они туда попали – понятия не имею. Было холодно, а на мне почти ничего не было надето. – Она положила локти на стол. – Все записал?

Даниэль писал, опустив голову и молясь, чтобы не покраснеть. Конечно, он покраснел.

Катя рассмеялась.

Перилло встал. Он получил необходимую информацию и был сыт по горло Катей Паччини.

– Пошли, Даниэль. – Юноша закрыл блокнот, сунул ручку в карман и последовал за маршалом.

– А как же мы? – простонал Бруно.

Перилло вышел из комнаты, ничего не ответив.

Катя помахала пальцами, как двухлетка.

– Пока, диктофон. Смотри, чтобы батарейка не села.

Пока Даниэль закрывал дверь, он услышал, как Бруно сердито прошептал:

– Почему ты всегда ведешь себя как стерва?

– Потому что это весело, – был ответ Кати.

Карабинер остановил Перилло у выхода.

– Что нам делать с этими двумя?

– Пусть посидят еще немного, насладятся воздухом Сан-Джиминьяно.

На улице Даниэль спросил:

– Вы не думаете, что они как-то связаны с убийством?

– Они, конечно, глупые, но не настолько, чтобы убить человека, а через два дня кататься на его машине.

– Молодые совершают много глупостей, – заметил Даниэль тоном человека, давно переросшего эту стадию.

Перилло закурил, он явно ждал эту сигарету.

– Да. Я и сам совершал безумные поступки, но эти двое не разнесли нашей жертве лицо из дробовика.

– Почему вы так уверены?

– Я рос в неблагополучном районе. Приходилось держать ухо востро. После того как меня избили столько раз, что не сосчитать, у меня появился зуд в пальцах при каждой встрече с плохими парнями. Эти двое не плохие, просто глупые.

«Странно», – подумал Даниэль, не зная, стоит ли верить, что пальцы маршала могли служить детектором зла.

Перилло заметил его сомнения.

– Ладно, дам тебе причину поконкретнее. Убийца явно обшарил карманы жертвы. И нет ни единого шанса, что этот влюбленный болван или его кошмарная подружка оставили бы дорогие часы и браслет.

Даниэль потер шею, будто это могло скрыть подступающую красноту.

– И что теперь?

– Нужно вызвать эвакуатор, отвезти машину во Флоренцию. Может, нам повезет и криминалисты откопают что-то полезное до прихода Деда Мороза. Чемодан заберем с собой, он должен рассказать нам больше о жертве. И отвезем этих двоих домой. – Перилло сделал долгую затяжку. – Девица на тебя глаз положила.

Даниэль пнул камешек. Он знал, что она просто хотела позлить Бруно.

– Розальба, а теперь Катя. Ты умеешь нравиться женщинам. Наслаждайся этим.

Наслаждаться было нечем. Он не был с девушкой с тех пор, как переехал в казармы в Греве.

Перилло затушил сигарету подошвой ботинка.

– Дани, скажи честно, на сколько лет я выгляжу?

Даниэль мгновенно выпрямился, вопрос был серьезный, возраст – слабое место маршала.

– Тридцать семь, маршал. Самое большее – тридцать восемь.

Перилло расхохотался и хлопнул его по спине.

– Хороший ты лгун, Дани. Это ценное качество в нашей работе.

Он направился к машине жертвы.

– Проверь, не попадали ли эти двое в серьезные неприятности. Зуд зудом, но лучше подстраховаться.

Нико полил астры и поставил бутылку с маргаритками от Лучианы под фотографию Риты. Он был рад остаться один. Белизна цветов чуть оживила сероватый снимок. В следующий раз он принесет еще больше белых цветов. Он стоял, неловко скрестив руки на животе. Хвостик устроился у его ног. Прощальные слова Гоголя оставили на сердце тяжкий камень, и Нико нужно было его сбросить.

«Ты все еще живешь, моя Рита, во мне, в Тильде, в Стелле. Ты не забыта. Гоголь, разделяющий твою любовь к Данте, тоже помнит тебя. Он думает, что ты знаешь тревожную правду. Я знаю только две правды: что тебя нет, и это до сих пор вызывает слезы, и что я люблю тебя».

Нико наклонился, поцеловал фотографию Риты и медленно пошел по дорожке к воротам. Камень на сердце не исчез, но стал легче. Он почему-то верил, что Рита его слышит. Это правда, что теперь, просыпаясь по утрам, он с трудом вспоминал ее лицо. Ее голос стал таким далеким, что он едва мог его расслышать, но он будет бороться, чтобы сохранить ее в себе. Отпустить ее – все равно что расстаться с тем прекрасным, что осталось в его жизни.

Хвостик бежал, высоко задрав голову и хвост, впереди человека, который о нем заботился, ему не терпелось добраться до какого-нибудь особенно пахучего места. Вернувшись на площадь, пес остановился у цветочного магазина Лучианы, чтобы демонстративно обнюхать цветы, которые она держала снаружи. У Лучианы было печенье.

– Не попрошайничай, – велел Нико, проходя мимо и помахав рукой. – Спасибо за маргаритки, Лучиана. – Он был рад, что она обслуживала клиента, а значит, он не окажется в ее удушающих объятиях, прижатым к ее груди.

Хвостик одним взглядом оценил ситуацию. Он перебежал площадь и устремил свое маленькое тельце по крутой дороге, ведущей к «Сотто иль Фико». Нико последовал за ним вверх по улице и позволил себе улыбнуться, когда Хвостик остановился перед продуктовой лавкой Энрико. Вчера Нико заказал два хлеба с оливками на сегодня. Интересно, собака остановилась из-за солено-сладкого запаха прошутто35, висящего под потолком лавки? Или это было инстинктивное понимание собаками следующего шага своего хозяина?

В маленьком магазинчике был покупатель. За прилавком Энрико нарезал гигантскую головку пармезана реджано. Отрезав кусок и завернув его в пергаментную бумагу, Энрико положил круг мортаделлы на слайсер и принялся двигать рукой взад-вперед, пока пятьсот граммов тончайших ломтиков не легли аккуратной стопкой на промасленную бумагу.

Снаружи Хвостик недовольно тявкнул. От запахов у самого Нико урчало в животе, но он уже набрал пару лишних килограмм с тех пор, как приехал в Италию. Лучше отвлечься на что-нибудь другое. Появились ли какие-нибудь новые улики в деле об убийстве? Приблизился ли Перилло – так и быть, Сальваторе – к установлению личности погибшего?

Покупатель с пармезаном и мортаделлой прошмыгнул мимо Нико, возвращая его мысли к насущному делу, то есть к еде.

– Buongiorno, Энрико. Должно быть, рука ноет после такого марафона нарезки?

– Salve, Нико. – Это был невысокий худощавый мужчина с бледным лицом и полукругом редеющих волос, обрамляющих его голову. – Я начал нарезать, как только стал достаточно высоким, чтобы дотянуться до ручки. После сорока лет привыкаешь. Я приберег для тебя два хлеба с оливками. А вот кусочек мортаделлы для тебя и еще один для собаки.

– Теперь