способ выпустить всё: обиду на Олесю, ненависть к самому себе, разочарование в жизни, которую я так бездарно просрал.

Бармен кричит что-то, но его голос теряется в гуле. Я чувствую, как моё лицо горит, как кровь стучит в висках. Кто-то хватает меня сзади, пытается повалить, но я вырываюсь и толкаю его в сторону. Кулак снова находит цель, и этот звук — звук удара — становится единственным, что я слышу.

Меня наконец хватают за руки, крепко, сильно. Двое из их компании повалили меня на стол, один держит, другой замахивается. Я вижу его кулак, знаю, что будет дальше, но всё равно ухмыляюсь. Это лучше, чем сидеть с этим гниющим внутри чувством.

Удар. Тёмное пятно в поле зрения. Я падаю на пол, слышу, как что-то кричит бармен. Может, он вызвал полицию. Может, сейчас всё закончится. Но я уже не чувствую ничего. Только пульсирующую боль — внутри и снаружи.

Глава 22.

* Богдан *

Когда я возвращаюсь домой, на улице уже светает. Город начинает просыпаться, но в моей голове всё ещё царит хаос. Каждая клетка тела болит. Лицо саднит от свежих ссадин, кулаки разбиты, на рубашке пятна крови, в основном, надеюсь, не моей. Алкоголь в крови ещё даёт о себе знать, но уже не туманит разум, а только усиливает боль — физическую и душевную.

Я открываю дверь, и на меня обрушивается странная тишина. В прихожей темно, но в гостиной горит свет. Сначала думаю, что квартира пуста, но потом слышу всхлипы. Я прохожу дальше и вижу Олесю. Она сидит на диване, ноги поджаты, лицо мокрое от слёз. Её волосы растрёпаны, глаза опухли. Она, похоже, рыдала всю ночь.

Как только девушка замечает меня, вскакивает с дивана и бросается ко мне, как будто всё ещё надеется, что между нами что-то можно спасти.

– Богдан! – её голос дрожит, она звучит так, будто готова рухнуть прямо мне в ноги. – Где ты был? Ты… ты весь в крови! Что с тобой?

Она обнимает меня за шею, её пальцы дрожат, цепляются за мою рубашку, но я отталкиваю её с такой силой, что она чуть не падает.

– Не трогай меня, – произношу холодно и грубо. Её прикосновение вызывает у меня лишь раздражение, почти отвращение.

– Богдан, пожалуйста, не надо… – умоляет она, её голос становится слабее. Она снова пытается приблизиться, но я уже иду в спальню.

Моя цель ясна. Я открываю шкаф и начинаю выкидывать её вещи. Платья, обувь, сумки — всё летит в кучу на полу. Моя злость, которую я пытался утопить в драке и алкоголе, теперь выплёскивается наружу. Каждая мелочь, связанная с ней, вызывает у меня новый прилив ярости. Всё это — её. То, что мне больше не нужно.

Олеся появляется в дверях спальни. Она в шоке, её глаза расширены.

– Что ты делаешь? – её голос срывается, она делает шаг вперёд, но я поднимаю руку, останавливая.

– Убирайся, – говорю это медленно, чётко, почти шипя. – Собирай свои монатки и убирайся из моей жизни. Немедленно.

– Нет, пожалуйста! Ты не можешь так со мной поступить! Я все объясню… – Леся практически кричит и бросается к куче вещей, пытается что-то собрать, но я отталкиваю её снова. На этот раз резче. Лицо девушки бледнеет, она начинает плакать, но я уже не слушаю.

Поднимаю охапку её вещей, открываю дверь и выбрасываю их прямо в подъезд. Её голос раздаётся за моей спиной, она кричит, рыдает взахлеб, пытается остановить меня, но я не слушаю. Снова возвращаюсь в комнату за новой партией вещей.

– Богдан, пожалуйста, давай поговорим! Ты не можешь так просто взять и выгнать меня! – она тянется к моему плечу, но я отмахиваюсь от девушки, как от назойливой мухи.

– Нет, могу, – бросаю, продолжая швырять её вещи к выходу. – Я больше не хочу видеть тебя. Ни здесь, ни в своей жизни. Между нами все кончено, Олеся.

Её всхлипы становятся громче, она падает на колени, умоляя меня остановиться, но я не могу и не хочу останавливаться. Эти мольбы уже ничего не значат. В моей голове только один звук. Тот, что ознаменовывает конец.

Когда я выбрасываю последние вещи, поворачиваюсь к Олесе, стоящей в дверях. Её лицо мокрое от слёз, руки дрожат. Она выглядит жалкой, но мне плевать не это.

– Уходи, – требовательно заявляю. – Пока я не сделал что-то, о чём пожалею.

Олеся всхлипывает, поднимается на ноги и смотрит на меня. В её глазах отчаяние, но, кажется, она понимает, что сопротивляться бесполезно. Она что-то шепчет, но мне нет до этого дела. Закрываю дверь перед её лицом, оставляя её в подъезде с разбросанными по лестничной площадке вещами.

Тишина накрывает квартиру. Она оглушающая. Я стою у двери, сжимая кулаки, чувствуя, как остатки ярости начинают отступать, уступая место чему-то ещё. Пустоте.

Скатываюсь по поверхности закрытой двери и сажусь прямо на пол, опираясь спиной о холодный деревянный каркас. В ушах звенит тишина, а в голове только одно — Семён. Мне нужно поговорить с ним.

Вытаскиваю телефон, руки всё ещё дрожат, но я нахожу его номер и нажимаю на вызов. Гудки кажутся бесконечными, и когда на том конце провода раздаётся сонный голос, я чувствую, как сердце сжимается.

– Что случилось? – голос Семёна звучит хрипло, и я понимаю, что разбудил его. Внутри что-то сжимается ещё сильнее. Стыд, глухой и болезненный, накрывает меня с новой силой.

– Сёма… Извини, что разбудил, – проговариваю хрипло, уставше. Я слышу, как он шуршит чем-то, возможно, переворачивается на другой бок. – Мне нужно поговорить с тобой. Это важно.

– Что за важность? Рано же ещё, – его голос всё ещё сонный, но я чувствую, как он напрягается. – Что случилось?

Замолкаю на мгновение, но потом выдыхаю и говорю тихо:

– Я выгнал Олесю. Окончательно. Сынок… Мне перед тобой стыдно. За всё. За то, как всё получилось. За то, что ты это увидел. Пожалуйста, можешь приехать? Мне нужно это обсудить.

На том конце провода тишина. Я слышу только его дыхание, пока он, видимо, обдумывает мою просьбу. Сердце стучит как молоток, а в груди всё сжимается от ожидания.

– Ладно, – наконец отвечает сын. Его голос звучит ровно, но холодно. – Я приеду. К вечеру. С утра у меня кое-какие дела.

–